– А без этого ты ничего не поймешь и ничему не поверишь, – убежденно сказал Горецкий. – Ты помнишь президентские выборы девяносто шестого года? «Голосуй или проиграешь!», президент танцует на сцене, коробка из-под ксерокса, олигархи…
– Помню, конечно.
– Тогда власть едва не облажалась. Судьба президента висела на волоске. Рейтинг был где-то в районе нуля, демократия в опасности, красно-коричневые рвутся к власти. Помнишь этот психоз?
– Помню. Истерия была что надо.
– Да. Но обошлось. Пришли на помощь олигархи, дали денег, демократию спасли. Но страх запомнился.
– Я уже успокоился, – сказал Глеб. – Давно забыл.
– Я не про тебя. Я про тех, кто наверху. До них наконец дошло, что если у тебя есть власть, а денег нет, то и власти очень скоро не будет. И они стали копить деньги. Личная заначка президента. На тот случай, если в следующий раз олигархи передумают помогать. Стали создавать такой секретный фонд.
– Президент стал создавать?
– Я не думаю, что лично президент. Короля ведь делает свита. Но это сейчас совсем неважно – знал он или не знал. Главное, что точно известно: этот фонд есть, деньги туда перекачивались. Сведений мало, все засекречено, и документов пока никаких не удалось найти, все пока что рассчитано эмпирически, на глазок прикинули, сколько в том фонде денег может быть. Ориентировочно – двадцать пять миллиардов долларов.
Глеб слушал молча и никак не реагировал. И цифра, названная Горецким, его вообще явно не поразила. Большие деньги, даже очень большие деньги, когда они принадлежат не тебе, а кому-то другому, а тебе они не достанутся никогда и вообще никакого влияния на твою жизнь оказать не способны – ну и какой же к этим деньгам у тебя может быть интерес?
– И эти деньги пропали, – сказал Горецкий. – Просто исчезли.
– Разворовали? – понимающе посмотрел Глеб.
Ничего, мол, удивительного. Знаем, где живем. Я, мол, что-то такое и предполагал с самого начала. Ты еще только начал свой рассказ, а я уже заподозрил, что чем-то таким некрасивым все и закончится.
– Нет! – уверенно сказал Горецкий. – Эти деньги есть! Они где-то лежат! И никто не знает где! Вот этот мужик знает, – взмахнул фотографией Ведьмакина. – Но он забыл!
Вот только теперь, когда абстрактные двадцать пять миллиардов вдруг оказались связаны с конкретным человеком, которого Глеб видел лично, он будто пробудился.
– Да ты что! – сказал он. – Двадцать пять миллиардов?
Он взял из рук собеседника фотографию Ведьмакина и всмотрелся с обновленным интересом.
– Он кто? Банкир?
– Нет, он офицер ФСБ. Ему поручили эти деньги надежно пристроить. Может быть, он деньги по западным банкам попрятал. Или акций надежных прикупил. Или в золото все вложил.
– А он так хорошо в этих делах разбирается? – с сомнением спросил Глеб. – Тут финансистом надо быть, а не офицером.
– Я думаю, что на него работали те, кто понимает, – сказал Горецкий. – Наверное, у него и финансисты были в подчинении, и банкиры его консультировали. А он у них был кем-то вроде директора. Генеральный менеджер. Знаешь, это как в бизнесе: если ты умеешь все хорошо организовать, если знаешь, как подчиненным ставить задачи и как добиваться выполнения этих задач, – тогда ты можешь в любой компании работать. Сегодня ты производством мороженого руководишь, а завтра тебя назначают генеральным директором авиастроительного концерна. Главное, что от тебя требуется, – результат.
– Но ты уверен, что такие большие деньги? – все еще сомневался Глеб. – Видел я этого мужика близко, вот как тебя. Вроде бы он и вправду не бедствует. Но не миллиардер, как мне кажется. Двадцать пять миллиардов, – он с сомнением покачал головой.
– Цифра приблизительная, – признался Горецкий. – Плюс-минус десять миллиардов, как мне сказали.
– Ничего себе подсчеты! – неуверенно засмеялся Глеб.
