Руссун предполагал, что смерть Темсы вызвала облегчение у многих, но больше всех она обрадовала именно его. Острый и тяжелый клинок, который висел над его сыновьями, над его женой, над ним самим, исчез. Он не стыдился рассказывать о том, что плакал, узнав о возвращении императрицы, а также о поимке и порабощении тора Борана Темсы.
Но, похоже, Темса даже после смерти остался проклятием Руссуна и наказал его за то, что тот пошел против кодекса и своего отца. Руссуну это казалось несправедливым.
– Отец, я много раз тебе говорил – у меня не было выбора.
– Ты должен был обратиться ко мне! Палата Кодекса…
– Темса запретил мне даже упоминать об этом. Он убил бы Билзара, Хелина и Харию! И что тогда?!
– Как ты смеешь меня прерывать?! – заревел тор Фенек, брызгая слюной.
Он пришел в такую ярость, что его лицо из алого стало свекольным.
Всплеснул руками, Руссун вскочил с кресла и зашагал по комнате, чтобы успокоиться.
– Как только императрица взойдет на трон, все вернется в норму. Расследования продолжатся. Палата Кодекса захочет узнать, почему Темса так высоко забрался и почему мы проводили для него Взвешивания. Ты знаешь, сколько его монет лежит в наших хранилищах, сколько имущества мы купили, оставив их в качестве обеспечения? Мальчик, неужели ты не видишь, что эта история нас погубит?!
– Не называй меня мальчиком! – рявкнул Руссун Фенек. – Мне прекрасно известно, сколько этих проклятых монет хранится у нас. Я же знак! Я сам подделывал бумаги о переводе!
Тор Фенек не привык к тому, что сын кричит на него. Он сосредоточенно сделал вдох, прижал кончики пальцев к столешнице и развел пальцы в сторону так, что получилось нечто вроде клетки. Он прищурил свои глаза цвета шалфея, и, глядя на Руссуна, долго жевал губу и усы, пока не пришел к решению.
– Я не допущу, чтобы Монетный двор Фенека оскверняли такие варвары и душекрады, как Боран Темса – и такой глупец, как ты, который ставит свою жену-нищенку и детей-ублюдков выше нашего гордого имени. Я дал тебе башню и карьеру, надеясь, что ты покажешь себя с лучшей стороны. Но оказалось, что я ошибся, – прорычал Фенек.
Его лицо стало бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций. Речь уже шла не о семье, а о деловых отношениях. Нравы в банковском квартале были настолько кровожадными, что должниками могли стать даже родные дети. Как говорили в квартале Оширима, «медь прочнее крови».
– Ты возьмешь на себя вину за этот фарс. Ты нарушил кодекс; ты – заблудший знак, которого шантажировал душекрад. Палата тебя пощадит, – сказал Фенек, и лишь легкая запинка намекала на то, что сейчас он испытывает какие-то эмоции. Он опустил голову. – Ты понятия не имеешь, что ты сделал с нашей семьей.
Руссун разорвал рукава своего халата.
– Все не так. Если уж на то пошло, то свою семью я спас. А все остальное меня сейчас не интересует.
Тор Фенек ударил кулаком по лежащей рядом груде монет и свитков, а Руссун распахнул дверь кабинета ударом ноги и пошел по мраморному полу, отполированному до зеркального блеска. Отражение Руссуна было темным – в коридоре не горел ни один фонарь. Четыре сонных знака, которые все еще упорно трудились, наклонили головы или стерли слюну с губ, заслышав шум. Четыре телохранителя, стоявшие рядом с их высокими башнями, встали по стойке смирно.
В дверях кабинета появился побагровевший тор Фенек.
– Не смей уходить от меня, Руссун Фенек! – крикнул он, и его крик разбудил других знаков.
Не дойдя до большой лестницы, которая вела на первый этаж, Руссун повернулся и махнул рукой. Лицо Руссуна исказилось от ярости, но он промолчал.
– Не смей…
Вопль фенека был прерван звуком мощного удара. Воздух наполнился осколками стекла, щепками и каменной пылью: два тарана пробили двери. Не успел Руссун сделать вдох, как в дом ворвались десятки призраков в бурых доспехах и алых плащах с короткими мечами и короткими копьями в руках. Они напали на личную стражу тора, которая отчаянно пыталась построиться в боевые порядки. Когда десятки призраков превратились в сотню, они легко сломили сопротивление и двинулись вверх по лестнице.
Знак завопил; его окружили, словно скалу во время прилива. Мечи протыкали его, отрезали от него куски, и он исчезал в молчаливой, кровожадной толпе. Руссун смотрел отцу прямо в глаза. Даже в тот миг отец показал себя трусом; почти оцепенев от шока, он осторожными шажками отступал в свой кабинет.
«Моя семья в безопасности…» Руссун говорил себе это снова и снова, пока холодные, бесплотные ноги топтали его тело и он погружался в мир черной воды.
АНИ ДЖЕЗЕБЕЛ ХЛОПНУЛА ладонью по деревянной стойке. Несколько посетителей таверны, вздрогнув, слезли со скрипучих табуретов и побрели прочь.
Старсон появился откуда-то из глубины с кружкой свежего пива – зеленоватого, со снежно-белой шапкой пены. Лицо Старсона было покрыто черными сальными разводами.
– Держи, босс, утопи свои печали. Выдержанный волкейл из моего родного Блейдхорна. Настоящее северное пиво.
