Однако мы слышим то, что происходит на верхних палубах. Солдаты и матросы цепляются за сеть, которая теперь стала для них ловушкой. Те из них, что стояли возле орудий, оставили свои места и бросились мечами и ножами рубить тугие канаты, поддерживавшие сеть, но им не сладить с такелажем, и они не могут выпустить несчастных. Наши солдаты и матросы погибают, как пойманная в сети макрель, судорожно борясь за каждый новый вдох. С надстроек люди сыплются вниз, как оловянные солдатики, с которыми играет Эдвард, а тяжелые кожаные куртки тут же тянут их под воду. Некоторые из них не успевают даже отстегнуть ремни, которыми крепятся на голове их шлемы. Коварными оказываются и тяжелые сапоги, и нагрудники, наколенники, и все защитные приспособления – теперь они отнимают жизни, вместо того чтобы защищать их.
В ушах продолжает биться чей-то крик: «Нет! Нет! Нет!»
Кажется, все смешалось в одну невыносимо долгую агонию, но события разворачиваются всего за несколько минут. Время потеряло смысл. Оставшаяся на плаву корма недолго покачивается на воде, словно уснувшая птица. С нее спрыгивает не более горстки людей, бросаясь в бурлящие вокруг волны. Воздух продолжает сотрясаться от рева канонад: бой все еще продолжается. Лишь мы замерли на месте, скованные ужасом, наблюдая, как погружаются в воду мачты с парусами, как киль приподнимается вверх, словно в последней попытке, а затем движением, пропитанным странной погибающей красотой, грациозно уходит под воду.
С нами остается только чей-то плач: «Нет! Нет! Нет!»
Битва не закончилась ничьей победой – так мне говорят, когда дым от сражения растворился в морском бризе и оставшиеся на плаву суда разошлись по своим портам. Но королю докладывают, что Англия одержала в бою победу. Мы отправили несколько крохотных кораблей в бой с огромной французской армадой, и вражеские солдаты, высадившиеся на побережье Сассекса и острове Уайт, успели поджечь лишь несколько амбаров, пока их не выгнали фермеры.
– Англичане, – с гордостью шепчет королю сэр Энтони Денни, – сделали это во имя Господа и короля Генриха!
Но короля оставляет равнодушным боевой клич прежнего, более великого короля. Он пребывает в потрясении. Его огромное тело лежит на кровати, как, должно быть, лежит его драгоценный флагман на морском дне пролива. Почти ежечасно к нему прибывают гонцы с известиями о том, что дела обстоят не так худо, как показалось сначала. Ему обещают поднять «Мэри Роуз» со дна; говорят, что за считаные дни ее можно не только поднять на поверхность, но и осушить. Однако со временем хвастовство по поводу возвращения флагмана утихает, и великолепный корабль вместе со своим воинством, размер которого никто точно не знал – то ли четыреста, то ли пятьсот человек, – был оставлен во владениях моря, на попечение его приливов и отливов.
Как только король снова может сесть в седло, мы отправляемся в Кодрей-хаус в Мидхерст, двигаясь с остановками на отдых. Мы надеемся на то, что сэр Энтони Браун, самый тщеславный придворный из окружения Генриха, сможет утешить и развлечь короля.
Король молча восседает на своем коне, глядя на разворачивающиеся перед ним зеленые поля, плодоносные нивы, стада овец и коров так, словно не видит ничего, кроме погружения под воду своего горделивого корабля, и не слышит ничего, кроме клокотания воды, сомкнувшейся над его килем. Я еду рядом с ним и понимаю, что мое лицо тоже заморожено, словно каменный ангельский лик на надгробии.
Край, по которому мы едем, встречает нас тишиной и недобрыми взглядами его жителей. Они знают, что французы почти высадились на побережье и что королевский флот не смог их защитить. В этих местах полно бухточек и приливоотливных рек, что делает их уязвимыми перед вторжением с моря. Они боятся того, что французы восстановят силы и вернутся снова, и среди народа находится много таких, кто считает, что если они придут и восстановят аббатства, монастыри и святые часовни, то это станет настоящим благословением и избавлением для Англии. Только пока они говорят об этом шепотом.
Я никого не спрашиваю о судьбе Томаса Сеймура. Я не смею произнести вслух его имени. Мне кажется, что стоит мне хотя бы сказать «Томас», как я расплачусь и не смогу остановиться. Мне кажется, что во мне самой плещется целое море слез, со своими приливами и отливами, проносящимися над лежащим на дне остовом этого корабля.
– Король назначил леди Кэрью хорошую пенсию, – как-то говорит мне Нэн, причесывая мне волосы перед тем, как убрать их под золотую сеть.
– Леди Кэрью? – безразлично переспрашиваю я.
– Ее муж утонул вместе с кораблем, – уточняет она. При дворе больше никто не произносит вслух названия «Мэри Роуз», словно она тоже стала привидением, как еще одна королева, безымянная женщина, исчезнувшая из окружения короля Генриха.
– Бедная, – отзываюсь я.
