– Король сделал ее мужа вице-адмиралом накануне сражения, – продолжает сестра. – И издал приказ о назначении его на место Томаса Сеймура, который был в ярости от такого пренебрежения. Он всегда был чертовски удачлив, этот Том… Представляешь, ему пришлось взять себе другой корабль, и он умудрился вернуться из боя невредимым.
Она заканчивает укладывать мои волосы колечками под сеть и переводит взгляд в зеркало, на меня.
– В чем дело? – спрашивает она. – Тебе нехорошо?
Я прикладываю руку к животу, чувствуя, как сердце бьется о ребра, туго затянутые в обитый шелком корсет.
– Да, мне нехорошо, – шепчу я. – Нэн, мне очень нехорошо. Дай мне прилечь на минуту.
Они все сбегаются ко мне, и я закрываю глаза, чтобы не видеть их взбудораженные, жадные лица. Затем кто-то приподнимает меня за плечи, кто-то под обе ноги, и меня относят на кровать. Кто-то разрезает шнуровку на корсете, чтобы мне было легче дышать. Нэн снимает мне шелковые туфли и начинает растирать холодные ноги. Кто-то подносит к губам кубок, наполненный разогретым элем, и, только снова откинувшись на подушки, я открываю глаза.
– Вы не кажетесь горячей, – нервно замечает одна из фрейлин. Они панически боятся потливой горячки[17], которая была способна убить взрослого мужчину за несколько часов, и никто не мог сказать, выживет заболевший или умрет. Человек жаловался на жар за обедом, а потом к ночи исходил п
– Меня просто тошнит, – успокаиваю их я. – Видимо, я что-то съела.
Две фрейлины обмениваются понимающими улыбками.
– О, так у вас утренняя тошнота? – с намеком спрашивает Анна Сеймур.
Я отрицательно качаю головой. Мне нельзя давать пищу подобным слухам. Даже сейчас, когда я пытаюсь прийти в себя от известия о том, что Томас жив, я должна быть крайне осторожна в своих словах, в словах, сказанных мне и обо мне.
– Нет, – твердо заявляю я. – И никто из вас не должен произносить подобного. Дело не в том, что вы подумали, и король будет крайне недоволен вами, если вы станете распускать обо мне подобные слухи.
– Я лишь надеялась на лучший исход для вас, – поспешила защитить себя Анна.
– Мне нужно поспать, – только и говорю я, закрыв глаза.
Я слышу, как Нэн прогоняет всех из комнаты, а затем, как шелестит ее юбка, когда она присаживается на край моей кровати. Не открывая глаз, я протягиваю к ней руку, и она берет ее в свою, успокаивающе ее сжимая.
– Какой страшный был день, – говорю я. – Он так и стоит перед моими глазами.
– Понимаю, – отвечает она. – Попробуй уснуть.
Наше возвращение в Лондон идет неспешно и этапами. Путешествие, которое задумывалось как летняя увеселительная поездка, превратилось в медленное шествие пораженного разочарованием короля по скованным страхом землям. Поля, поросшие тяжелыми золотистыми колосьями и сочной зеленью, не радовали глаз, а вид открывающихся нам роскошных имений и крохотных деревушек лишь внушал нам мысли о том, что их невозможно защитить.
Мы отправляемся в Гринвич, где волны, бьющиеся о каменный волнорез перед дворцом, напоминают нам о немилосердных водах пролива, поглотившего саму гордость короля и схоронившего ее в своих темных глубинах.
Томас остается в Портсмуте, занимаясь восстановлением домов, пострадавших от пожаров во время вторжения французов, и руководя починкой и переоснасткой уцелевших кораблей. Он то и дело отправляет пловцов к месту, где затонул флагман, пытаясь спасти хоть что-нибудь. Он не может вернуться ко двору, и я не надеюсь его увидеть. Известно, что Томас частным образом пишет королю, но Генрих никому не показывает его писем.
Люди думают, что король снова занемог, что, скорее всего, снова открылась его старая рана или его поразила лихорадка, которая настигала его четырежды в году. Но я точно знаю, что все эти предположения неверны: король сокрушен сердцем. Он познал горечь поражения – поражения неоспоримого, – и эта мысль для него невыносима.
Этот человек настолько горд, что не может даже слышать возражений; он играет сразу за обе противоборствующих стороны, чтобы однозначно добиться победы. Он не знал ни в чем отказа еще с самого детства. Ко всему прочему этот человек совершенно искренне считает себя абсолютным совершенством. Он просто должен быть лучшим во всем. Единственным его противником был король Франциск Французский, и вот теперь этот король вместе со всей Европой смеется над английским флотом, который должен быть всемогущим, возглавляемым самым лучшим флагманом из существующих, который позорно пошел под воду в тот же день, как поднял паруса. Теперь насмешники говорят, что Генрих нашпиговал судно таким количеством орудий, что оно стало таким же грузным и неуклюжим, как и сам король.
– Дело было вовсе не в этом, – как-то говорит мне он. – Даже не думай об этом.
– Нет, конечно, нет, – отвечаю я.
