К моему удивлению, я вижу, что Генрих уже тут, на своем обычном месте, подписывает какие-то бумаги, просматривает прошения. Только его уставшие покрасневшие глаза выдают то, что он провел бессонную ночь. Мне кажется, что он словно за одну ночь выжег весь свой страх и все свое горе.
Как только мы заканчиваем молитвы и произносим «аминь», он подзывает меня к себе. Я подхожу в сопровождении фрейлин, и мы все вместе покидаем часовню, идя по саду по направлению к парадному залу. Я держу его под руку, а король опирается о плечо пажа.
– Я устрою ему похороны с чествованиями как героя, – говорит он. – И помолюсь об этом.
Мне не удается справиться с удивлением: Генрих поразительно спокоен. Но он воспринимает мое удивление как дань своей щедрости.
– Да, я так и сделаю, – с гордостью подтверждает король. – А крошке Екатерине Брэндон не придется беспокоиться о наследстве для его сыновей. Я оставлю их обоих на ее попечении, я не стану сам брать их под свою опеку. Они могут наследовать имения отца полностью. Я даже позволю ей управлять их имением, пока дети не вырастут. Я ничего у них не заберу. – Он гордится своей необычайной щедростью. – Она будет рада. Да она будет просто в восторге! Она может прийти и поблагодарить меня лично, когда вернется ко двору.
– Она будет в трауре, – напоминаю ему я. – Может быть, она больше не захочет прислуживать мне. Или вообще возвращаться ко двору. Ее утрата…
– Ну разумеется, она вернется, – отметает он мои возражения, качая головой. – Она меня никогда не покинет. Она жила под моим присмотром с самого детства.
Я ничего не могу на это ответить. Как я могу сказать королю, что Екатерина предпочтет провести первые дни своего вдовства в молитве, а не развлекать его? Обычно вдова не выходит из дома первые три месяца после смерти мужа, и Екатерина точно захочет побыть со своими внезапно лишившимися отца мальчиками. Но потом я понимаю: он ничего этого не знает. Никто не посоветовал ему подождать, прежде чем вызывать меня во дворец после смерти моего мужа. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то может не захотеть быть при дворе. Король никогда не жил в другом месте и не имеет ни малейшего представления о том, что такое приватность или чужие переживания, не понимает, что не все надо выставлять напоказ. Всего спустя пару дней после смерти мужа я была призвана ко двору, чтобы играть с Генрихом в карты и принимать его ухаживания. И только я могу помешать ему возложить то же бремя на Екатерину.
– Может быть, ей стоит побыть дома, в Гилфорде?
– Нет.
Однажды вечером ко мне приходит Нэн. Ужин уже давно окончился, и двор закрыт на ночь. Я готовлюсь ко сну. Она кивает моей служанке, отпуская ее из комнаты, и садится возле огня.
– Как я вижу, ты заглянула не на минутку, – сухо замечаю я, садясь напротив нее. – Хочешь бокал вина?
Она встает и наливает нам обеим по бокалу, и некоторое время мы наслаждаемся ароматом и вкусом темно-красного португальского вина, тягуче переливающегося в венецианском стекле. Каждый такой идеальной формы бокал стоит сотню фунтов.
– Что бы на это сказала мама? – спрашивает Нэн с чуть заметной улыбкой.
– Не привыкайте к этому, – тут же цитирую ее я. – Не расслабляйтесь. Никогда не забывайте о своей семье. И самое главное: как там ваш брат? Как Уильям? А у него есть такие красивые бокалы? А ему мы можем подарить такие же?
Мы смеемся.
– Она всегда считала, что он станет величайшим достижением нашей семьи, – говорит Нэн, пригубив из бокала. – Хотя нами она тоже не пренебрегала. Просто возлагала все надежды на него. Это так естественно – всегда уповать на сына, на наследника…
– Я знаю. И ни в чем ее не виню. Она не могла знать, что его жена предаст его и опозорит наше имя. Что наша репутация, с таким трудом взращиваемая, так серьезно пострадает.
– Да, этого она предвидеть не могла, – соглашается Нэн. – Как и того, как обернется твоя судьба.
– Да уж, – я с улыбкой качаю головой. – Кто бы мог об этом мечтать?
– За твое возвышение, – Нэн поднимает бокал. – Но нельзя забывать и о связанных с ним опасностях.
Никто не знает о подстерегающих королеву опасностях больше, чем Нэн. Она служила у всех королев Генриха – и свидетельствовала под присягой против трех из них. Иногда ей даже доводилось говорить на суде правду.
– Это не имеет ко мне отношения, – с уверенностью говорю я. – Я не похожа на остальных, у меня совсем нет врагов. Я известна своей щедростью и помогала всем, кто обращался ко мне за помощью. И для детей короля я была лишь доброй матерью. Король любит меня, он сделал меня регентом и редактором литургии на английском языке. Он поместил меня в самое сердце двора, доверил мне все, что ему дорого: его детей, его королевство и его Церковь.
– Стефан Гардинер тебе не друг, – предупреждает Нэн. – Как нет у тебя друзей и в его окружении. Они готовы скинуть тебя с трона и изгнать из королевских покоев при первой же возможности.
– Они не станут этого делать. Они могут не соглашаться со мною по некоторым вопросам, но эти вопросы решаются в споре, а не в объявлении войны.
