Мы соглашаемся. Даже принцесса Мария не находит доводов, чтобы защитить завязывания глаз статуе Богоматери во время поста или традицию накрывать ей на это время голову покрывалом. Кранмер относит проект этих изменений к королю – и возвращается от него в мои комнаты в приподнятом настроении.
– Стефан Гардинер по-прежнему находится в Брюгге, трудясь над договором с Испанией, и у короля не было протестующего голоса над ухом, призывающего его вернуться к старым традициям, – говорит он, светясь от радости. – Как и не было того, кто мог бы обвинить меня в ошибочном мышлении. Говардам эти проекты не понравились, но король от них уже устал. Он слушал меня без возражений. Ему было интересно. В самом деле, он даже предложил подумать над дополнительными реформами!
– Он так сказал? – спрашивает Анна Клевская, прислушиваясь к нашему быстрому разговору.
– Да, это так.
– Я так и подумала, что он это сделает, – говорит Екатерина Брэндон. – Он говорил об опасности сотворения идолов, рукотворных образов. Он считает, что люди не понимают, что распятие и статуи в церкви должны всего лишь обращать людей мыслями к Богу. Они – просто символы, а не объекты поклонения. Им нельзя поклоняться самим по себе.
Не поворачивая головы, Анна стреляет в меня глазами, чтобы понять, заметила ли я, что Екатерина Брэндон явно приближена к королю и что он обсуждает с нею ход и содержание реформ. Анна Клевская уже наблюдала за тем, как ее хорошенькая фрейлина Китти Говард исполняла прихоти короля, отсутствуя в покоях королевы без разрешения, и теперь взглядом как бы спрашивала: «У тебя происходит так же?»
Я слегка приподнимаю брови. Нет, у меня все иначе. Я совершенно ничем не озабочена.
– Именно это он мне и сказал! – радостно подтвердил архиепископ. – Он предложил исключать коленопреклонение перед крестом, и поклоны кресту при входе в церковь, и подползание к кресту на коленях от дверей церкви в Страстную Пятницу.
– Но крест же символ крестной жертвы, – возражает принцесса Мария. – Его должно чтить хотя бы из-за того, что он в себе воплощает. Его никто не считает идолом и рукотворным образом!
В комнате повисает молчание.
– Вообще-то король именно так и считает, – поправляет ее Екатерина. И тут же Мария склоняет голову в знак повиновения женщине, которую люди считают любовницей ее отца.
– Тогда я уверена, что такие перемены будут правильны, – тихо произносит она. – Кто лучше короля знает, что думает его народ? И он сам сказал нам, что Господь избрал его судьей в подобных вопросах.
Мы не можем обсуждать реформы Томаса Кранмера, не упоминая мессу, и не можем обсуждать мессу, потому что это запрещено. Король запретил все разговоры на тему этого священнодействия. Думать и разговаривать дозволено только королю.
– Но тем не менее он может меня допрашивать, – замечает Анна Эскью, закончив проповедь о чуде превращения воды в вино в Кане Галилейской. – Мне дозволено говорить о свадебном вине и о вине на Тайной Вечере, но не о том вине, которое священник наливает в чашу в церкви, в наши дни и на наших глазах.
– Ты действительно не должна этого делать, – тихо говорю я. – Я понимаю, что ты имеешь в виду, госпожа Эскью, но говорить этого не надо.
Она склоняет голову и осторожно отвечает:
– Я не стану говорить о том, о чем вы хотите, чтобы я смолчала. Я никогда не призову беду на ваш порог.
Это похоже на торжественное обещание, данное одной честной женщиной другой. Я улыбаюсь ей.
– Я знаю, что вы не будете это делать. Надеюсь, что и себе вы тоже беды не накликаете.
– А как ваша фамилия по мужу? – внезапно спрашивает Анна Клевская.
Хорошенькое личико Анны Эскью тут же расцветает задорной улыбкой.
– Его зовут Томас Кайм, ваше высочество, – говорит она. – Но у меня нет фамилии по мужу, потому что на самом деле мы так и не поженились.
– Вы считаете, что сами можете расторгнуть брак? – спрашивает разведенная королева, которую теперь называют принцессой, потому что ее велено было считать сестрой короля.
– В Библии брак нигде не называется таинством, – отвечает Анна. – И нас соединил не Господь. Обряд проводил священник, и соединяли нас только его слова, а это не является истиной, потому что слово Церкви не имеет того же веса, что Слово Божье, содержащееся в Библии. Наше венчание, как и любое другое, было деянием человеческим, не Господа. Мой отец заставил меня выйти замуж за Томаса, и, когда я достаточно повзрослела, чтобы понять, что к чему, я разорвала это соглашение. Я возвращаю себе право быть свободной женщиной, с душой, равной душе мужчины.
Анна Клевская, еще одна женщина, выданная замуж не по ее воле, как и разведенная без ее согласия, осмеливается на скромную улыбку Анне Эскью.
Томас Кранмер с триумфом возвращается домой, чтобы систематизировать те реформы, которые одобрил король, чтобы сформировать их в виде закона и представить Парламенту, но король отправляет к нему гонца с письмом, где велит ему остановиться в том, что он делает.
