Меня пугают мысли о стоимости содержания этого разросшегося двора – тысяч слуг, исполняющих прихоти сотни лордов, их дам, их лошадей, их собак. И дело не в том, что такое хозяйство вызывает у меня ощущение беспомощности: я выросла в благородном доме и знаю, как им управлять. Я не имею в виду ничего плохого, просто меня смущает эта роскошь и расточительство на фоне разграбления церквей. Только накопленное за тысячу лет существования Церкви богатство может покрыть такие расходы. Двор чем-то похож на большую заводную игрушку, с большой пружиной и огромным колесом, которая работает на священном добре и выбрасывает его вон испорченным или покореженным каждый час, каждую минуту. Как король, который объедается до рвоты, потом блюет и корчится от боли над ночным горшком, цепляясь за руку Энтони Денни и призывая доктора Уэнди с целительным клистиром.
Я замечаю рядом с Эдвардом Сеймуром свободное место по правую руку от него, а стало быть, почетное – и тут же настораживаюсь. Может быть, он ожидает Томаса? Звон и скрежет ложки о дно блюда, из которого король вычерпывает устричный рассол, затем хлюпанье, когда он бросает в него ломтики хлеба и высасывает, отходят на второй план. Я даже едва замечаю грохот золотой ложки о блюдо, когда король таким образом торопил слугу и требовал добавки. Я не свожу глаз с двери в дальнем конце зала, и, словно это я призвала его, словно моя страсть соткала призрак, в комнату тихо входит Томас в темно-синем плаще, скидывает его, отдает пажу и направляется прямо к столу брата.
Он здесь. Я тут же отвожу взгляд. Мне не верится, он здесь.
Эдвард искренне рад брату. Он вскакивает и раскрывает объятия, крепко и тепло держа его в своих руках. Они быстро обмениваются несколькими словами, потом снова обнимаются. Затем Томас отходит от Эдварда и направляется к возвышению, на котором стоит наш стол. Он кланяется королю, затем мне, затем принцу, сидящему рядом с королем, а затем торопливо кивает Анне Клевской, которую он сам сопровождал в Англию на коронацию. Его темные глаза быстро скользят по всем нам с безразличием. Король подзывает его к себе поближе, и Томас поднимается, поворачиваясь ко мне плечом так, что я вижу только его профиль. Он не смотрит на меня.
Я стараюсь не наклонять голову в их сторону, чтобы не слушать, о чем они говорят. До меня доносятся какие-то слова о кораблях и о зимовье. Король приглашает Томаса сесть за стол и отужинать и тут же отсылает к столу Сеймуров блюдо с рагу из оленины, а потом пироги и бисквиты, и жаркое из кабана. Томас благодарно кланяется, сидя рядом со своим братом, и по-прежнему даже не смотрит в мою сторону. Я знаю об этом только потому, что, когда его глаза скользят по мне, я чувствую, как начинает гореть моя кожа, как при лихорадке. Мне даже не нужно видеть его взгляд – я его чувствую, словно мое тело знает само, словно он может касаться меня без прикосновений.
Но сегодня я холодна и спокойна и смотрю прямо перед собой, как и он, и наши взгляды скользят по самым разным предметам и лицам, но никогда не пересекаются друг с другом, словно мы никогда не вглядывались друг в друга, не сжимали друг друга в объятиях.
После обеда – бал-маскарад, по-новому, и танцоры выбирают себе партнеров из толпы. Я говорю, что не стану танцевать и буду рада остаться рядом с королем, что я и делаю, положив свою тонкую руку на его массивное плечо. Это позволяет мне избежать опасности оказаться в паре с Томасом. Не думаю, что выдержу близости к нему, прикосновения его рук. Я не смогу танцевать.
Король смотрит на танцоров, аплодирует некоторым из них. Он кладет руку мне на талию, а я смотрю прямо перед собою, на окна, где бледное зимнее солнце садится за деревья в саду.
Генрих опускает руку ниже и хлопает меня по ягодицам. Я не морщусь. Я не смотрю на Томаса. Мой взгляд устремлен в окно, и когда король отпускает меня и я могу отойти от него, я понимаю, что Томас уже ушел.
Перед Новым годом Елизавета просит меня сопроводить ее к отцу, чтобы она могла подарить ему подарок. Вместе с принцессой Марией мы идем в приемную короля, где тот принимал придворных и раздавал подарки. Король почти всегда дарил кошели с деньгами, и рядом всегда был Энтони Денни, тактично оценивавший вес каждого из них для каждого из улыбающихся одариваемых.
Когда принцессы входят в комнату, пред ними все расступаются. Я кланяюсь Генриху и отступаю в сторону, чтобы Елизавета могла подойти к отцу сама. Я оглядываю комнату в поисках Томаса и замечаю его рядом с королем, уже с увесистым кошелем в руках. Он старательно не смотрит на меня, а я старательно не свожу глаз с Елизаветы.
