Сегодня после ужина должны быть танцы с маскарадом. Кресло короля с подставкой для ноги уже стоит на возвышении, и я становлюсь рядом с ним. Танцоры выстраиваются для танца, и, как только начинает играть музыка, Уилл Соммерс отскакивает в сторону, чтобы освободить им пространство.
Ко мне тихо подходит Анна Сеймур и становится позади меня. Музыка и так заглушила бы ее голос, но она все равно предпочитает шептать:
– Они предложили Тому снять с него обвинения, если он признает, что был свидетелем проповедования ереси в ваших комнатах. Они пригрозили ему судом, если он откажется им помогать. Им нужны имена тех, кто проповедовал вам и о чем они говорили.
У меня такое ощущение, будто я упала с лошади. Все вокруг меня странно замедлилось, и мне кажется, что теперь я понимаю, как это все начиналось, и что все закончится очень скоро, прямо сейчас, где-нибудь между тактами звучащей мелодии. От слов Анны Сеймур о том, что Тайный совет ведет расследование, намереваясь обвинить меня в ереси, расставляя ловушки и ловя на слове, мне кажется, что время во дворце остановилось. Том Говард – не цель, а всего лишь средство достижения цели. Цель – это я.
– Они требовали от него назвать меня среди еретиков? – Я быстро смотрю в сторону, на мужа, который улыбается, глядя на танцоров, и хлопает в такт музыке, не ведая о том, что я погружаюсь в пучину страха. – Король был там? На собрании Тайного совета? Этот допрос происходит в его присутствии? Король сам просил его назвать меня еретичкой? Это он велел найти доказательства моей вины?
– Нет, хвала небесам. Это не король.
– Кто же тогда?
– Ризли.
– Лорд-канцлер?
Анна кивает, тоже дрожа от ужаса.
– Высочайший лорд королевства велел сыну герцога признать вас еретичкой.
Я отменяю визиты проповедников, которых мы ожидали, и вместо них приглашаю королевских капелланов, чтобы они почитали нам из Библии. Я не приглашаю к дискуссиям и не прошу что-то объяснить; мои фрейлины молча слушают священников, словно не обладая способностью самостоятельно размышлять. Даже если отрывок, выбранный для чтения, затрагивает интересную для нас тему, такую, которыми мы обычно занимаемся, иногда обращаясь к оригиналу на греческом, чтобы составить новый перевод стиха, мы все равно киваем, как группа монашек, слушающих о законе Божьем и мнениях человеческих, словно не имеем собственного представления об этом.
Перед обедом мы направляемся в часовню, и Екатерина Брэндон, новая фаворитка короля, идет рядом со мной.
– Ваше Величество, боюсь, у меня для вас есть плохие новости.
– Продолжай.
– Один мой знакомый торговец книгами, который много лет продавал мне разные книги, арестован по обвинению в ереси.
– Мне очень жаль это слышать, – спокойно произношу я. – Мне жаль, что твой друг попал в неприятности. – Я намеренно даже не замедляю шага, и мы так и продолжаем идти по коридору, ведущему к часовне, и я все так же наклоняю голову, принимая приветствие придворных.
– Я не прошу вашей помощи, Ваше Величество. Я вас предупреждаю. – Ей приходится спешить, чтобы успеть за моей быстрой походкой. – Этот человек, хороший человек, был арестован по приказу Тайного совета, причем арестовать хотели именно его, по имени. Его зовут Джон Бейл. Он возит сюда книги из Фландрии.
– Не надо мне ничего говорить! – Я поднимаю руку.
– Это он продал вам экземпляр Нового Завета на французском и Новый Завет в переводе Тиндейла[20]. Обе эти книги теперь под запретом.
– У меня их нет, – отвечаю я. – Я отдала все свои книги и советую тебе сделать то же самое со своими.
Я вижу в ее лице тот же страх, который ощущаю сама.
– Если б мой муж был жив, Стефан Гардинер не посмел бы арестовывать моего торговца книгами.
– Это правда. Король никогда не позволил бы Ризли допрашивать Чарльза Брэндона.
– Король любил моего мужа, – говорит она. – И я была в безопасности.
Я точно знаю, что сейчас мы обе думаем об одном и том же: любит ли король меня?
Обычная жизнь двора идет своим ходом, и я, раньше свободно руководившая ею, теперь чувствую себя его пленницей. Я как лошадь в шорах, которой позволено бежать только туда, куда ведут вожжи, с глазами, закрытыми от этого пугающего мира вокруг.
Мы переезжаем в Гринвич ради красот его садов теплым летом, но король почти не выходит из своих комнат. Вокруг беседок зацвели розы, но он не слышит их богатого аромата, пронизавшего вечерний воздух. Двор флиртует, играет в игры и устраивает соревнования, но Генрих не болеет за фаворитов, не дает советов и не раздает призов. Среди развлечений двора есть и катание на лодках, и рыбалка, и метание копий, бега и танцы, и я должна присутствовать на всех, улыбаться каждому победителю и поддерживать обычное течение жизни двора. Но в то же время я знаю, что люди перешептываются, говоря, что король болен и не хочет видеть меня рядом. Старик борется с болью и немощью, а его молодая жена у всех на глазах наблюдает за теннисом и стрельбой из лука или катается на лодках по реке.
