Эти простые слова ломают меня окончательно. Меня рвет. Я опускаю голову на стол, рядом с серебряной расческой, забрызгав рвотой и их, и стеклянные флаконы. Затем встаю и отворачиваюсь от стола. Без единого слова Сюзанна убирает за мною, приносит салфетку, чтобы вытереть мне лицо, и эля, чтобы я могла прополоскать рот. Две служанки позади нее торопливо убирают рвоту с пола. Затем я снова сажусь перед зеркалом и вижу лицо женщины, ради спасения которой погибла Анна Эскью.
Нэн дает мне время прийти в себя.
– Я говорю это тебе сейчас, потому что об этом знает король – все это было сделано в соответствии с его приказом. Когда он придет к тебе сегодня вечером, то уже будет знать о том, что сегодня на костре сожгли одну из величайших женщин Англии. И когда мы пойдем на ужин, ее прах будут сметать с мостовой Смитфилда.
– Это невыносимо, – я поднимаю голову.
– Да, невыносимо, – соглашается сестра.
Екатерина Брэндон возвращается ко двору такой бледной, что всем приходится поверить, что она вправду болела и поэтому отсутствовала. Она приходит ко мне и говорит:
– Анна так и не назвала вашего имени. Даже когда ей дали шанс избавить себя от смерти через сожжение. Даже тогда. Николас Трокмортон был на казни, и, когда они встретились глазами, она улыбнулась ему и кивнула, словно говоря: «Не бойся».
– Она улыбалась?
– Она сказала «аминь» после молитвы и улыбнулась. Он рассказывал, что зеваки в толпе пришли в ужас от того, как она умирала. Никто не издавал одобрительных криков, слышен был только долгий стон. Николас сказал, что это последняя женщина-проповедник, которую сжигают в Англии. Больше народ такого не потерпит.
Мы ожидаем в моих покоях, и половина придворных уже здесь. Король появляется в сияющем настроении. Мы все опускаемся в поклонах, и я занимаю свое место возле его кресла. Он протягивает руку, и я ее принимаю. Его пальцы на ощупь теплые и влажные, и мне на мгновение кажется, что они испачканы кровью, но потом я замечаю, что красноватый оттенок ей придавал свет, падавший через витраж.
– Всё в порядке? – весело спрашивает он, хотя наверняка ему донесли, что я уже знаю о смерти Анны.
– Всё в порядке, – тихо вторю я, и мы идем на ужин.
Устанавливается хорошая погода, и король каждое утро встает таким же ярким и сияющим, как солнце. Он объявляет, что чувствует себя прекрасно, лучше не бывает, и что он ощущает себя молодым. Я наблюдаю за ним, и мне кажется, что он будет жить вечно. Генрих полностью возвращается в жизнь двора, и теперь каждую трапезу восседает на своем троне, требуя блюдо за блюдом, и кухне приходится перерабатывать целые телеги продуктов, которые с грохотом вкатываются в огромные арочные проемы кухонных дверей, и выпускать одну переполненную тарелку за другой. Король занимает свое прежнее место при дворе – его центра, огромной ведущей шестеренки, вокруг которой вращается весь огромный механизм, поглощающий еду и развлечения.
Генрих даже встает со стула и медленно и недалеко ходит, гуляя по саду или следуя за стол, держась обеими руками за плечи пажей. Однако это не мешает ему заявлять, что он ходит практически без помощи и намеревается делать это как можно чаще. Он клянется, что сядет в седло, или, когда я или фрейлины танцуем для него, обещает на следующей неделе пойти танцевать.
Король требует развлечений, и хористы с музыкантами бросаются к своим инструментам, чтобы Его Величество мог каждый вечер видеть новые представления и слушать новую музыку. Он хохочет над каждой шуткой, а популярность Уилла Соммерса взлетает до невиданных до сих пор высот, и шут решает поразвлечь короля потрясающе неловким жонглированием. Во время каждой трапезы он начинает подбрасывать над головой и по всему залу ломти хлеба, но делает это так, что псы, сидящие там же, успевают выхватить их у него. Тогда Уилл разражается громкими жалобами на то, что никто не понимает настоящего искусства, начинает гоняться за собаками, залезает с ними под стол и устраивает веселую возню, к которой постепенно подключаются все. Со временем придворные начинают делать ставки на то, кому достанется следующий кусок: Уиллу или псу. Король тоже участвует, но проигрывает своим подданным, которым хватает ума вернуть Генриху в виде проигрыша в другой игре. Король снова полюбил жизнь, и люди начинают шептаться о том, что не видели его таким уже много лет.
Жизнерадостность короля ставят мне в заслугу, утверждая, что я подарила королю ощущение юности и сделала его счастливым, и спрашивают, чем именно я так ему угодила.
Однажды за ужином я замечаю человека, одетого как испанский идальго. Он подходит с поклоном и приветствием к королю и садится за столик знати.
– Кто это? – спрашиваю я Екатерину Брэндон, которая стоит за моим стулом.
Она чуть наклоняется надо мной и тихо отвечает:
– А это, Ваше Величество, Гурон Бертано. Судя по всему, это посланник папы римского.
– Папы? – почти взвизгиваю я.
Она кивает, поджав губы.
– Папа римский послал дипломата? Сюда? В наш двор? И это после всего, что случилось?
