Отец и сын Говарды ожидают в Тауэре оглашения своих обвинений. Никто не навещает их, никто не просит за них короля. Внезапно этот старик и его наследник, которые правили всем Норфолком и владели большей частью юга Англии, возглавляли тысячную армию и проживали свою жизнь подобно толстым паукам в сетях из связей, родства и обязательств, оказываются никому не нужными. Они лишаются сразу всех друзей и союзников. У обвинителей оказалось исчерпывающее количество доказательств измены Генри Говарда. Ему хватило глупости везде хвастаться своими прекрасными шансами на трон. Его обвинила собственная сестра, Мэри Говард, воспротивившаяся приказу собственного брата лечь под короля. Она клянется в том, что он приказал ей выйти замуж за Томаса Сеймура, попасть в королевскую свиту и стать любовницей короля и что она ответила ему, что лучше перережет себе горло, чем потерпит такое бесчестие. А теперь она резала горло собственного брата. Даже любовница отца семейства, скандально известная Бесс Холланд, дает против него показания. А молодой человек, которого, как оказалось, страстно ненавидели все те, кто клялся ему в любви и верности, узнает о том, что его друзья и любовницы ежедневно дают против него показания. И последний гвоздь вбил Томас Ризли, сын и внук герольда, заявивший, что даже родовой герб Говардов незаконно копирует символику Хереварда[24], знаменитого лидера Англии, жившего пятьсот лет назад.
– Не правда ли, это странно и даже немного смешно? – спрашиваю я короля, когда мы беседуем после ужина. – У Хереварда не могло быть символа и герба, которые он мог бы оставить Говардам, даже если они действительно приходятся ему родственниками, чего нельзя доказать. Да и какая, в сущности, разница?
Вокруг нас тихо разговаривают придворные, рядом играют в карты, а с другой стороны я слышу стук игральных костей. Скоро король созовет своих приближенных, и мы с дамами откланяемся на ночь.
Выражение лица Генриха становится злым, он щурит глаза и коротко бросает:
– Разница есть. Для меня.
– Объявляя себя наследником Хереварда, он… сочиняет сказки.
– Это очень опасные сказки, – говорит король. – В этом королевстве есть только одна семья, у которой имеются царственные предки, и это моя семья, и я ее глава. – Он замолчал, и я понимаю, что Генрих думает о своих предшественниках на троне, о Плантагенетах. Он казнил их одного за другим, вменяя им в преступление принадлежность к этому имени. – Только одна семья может проследить своих предков до короля Артура, и это наша семья. Любая другая претензия будет караться с исключительной строгостью.
– Но почему? – спрашиваю я как можно мягче. – Если это старый герб, который герцог показывает вот уже много лет и которым так глупо бахвалится молодой себялюбец… Если герольды видели его неоднократно и вы не обращали на него внимания…
Король поднимает вверх толстый указательный палец, и я тут же замолкаю.
– Ты помнишь, что делает хозяин со своей сворой? – тихо спрашивает он.
Я киваю.
– Ответь мне.
– Натравливает одних псов на других.
– Так и есть. А когда какой-то пес из стаи становится больше и сильнее всех остальных, то что с ним делает хозяин?
– Натравливает на него остальных, – нехотя говорю я.
– Разумеется.
Некоторое время я молчу, затем замечаю:
– Но это значит, что возле вас никогда не появится сильных подданных. Мудрых советников, которых вы могли бы уважать. Никто не сможет возрасти в служении вам, никто не заслужит награды за верность. У вас не будет проверенных временем и испытаниями друзей.
– Да, это правда, – соглашается со мною Генрих. – Но мне и не нужны такие люди. Когда я был молод, меня окружали те, о ком ты сейчас говоришь: друзья, которых я любил, блестящие умы, которые могли быстро решить любые проблемы. Если б ты только видела Томаса Уолси в его зените! Томас Кромвель мог работать всю ночь, и каждую ночь, когда это было необходимо, и ничто не могло его остановить. Он справлялся со всем, за что брался, и ни разу меня не подводил. Я мог поставить перед ним вопрос за ужином, а перед утренней службой он уже приносил мне ордер на арест…
Король замолкает, и его маленькие глаза под тяжелыми опухшими веками устремляют взгляд к дверям, словно он ожидал появления там своего друга, Томаса Мора, с таким знакомым, умным улыбающимся лицом. Больше всего на свете Мор любил свою семью и короля, и эта любовь вела его всю его недолгую жизнь. И только любовь к Богу могла стать превыше этого.
