Я пытаюсь проглотить свое отвращение, пока паж несет мне стул. Король сидит на своем огромном кресле, больная нога лежит на приставленном стуле. На нее стыдливо наброшено покрывало, чтобы немного заглушить запах и не показывать двору, что король Англии медленно гниет заживо.
– Перед тем как отправиться во Францию, я назову наследников, – тихо говорит он.
И я понимаю, о чем спорили его советники. Сейчас я ни в коем случае не должна подвести ни леди Марию, ни маленькую Елизавету. И я не должна показывать свою заинтересованность в каком-то отдельном наследнике. Ни минуты не сомневаюсь в том, что только что ушедшие придворные ратовали за своих кандидатов. Эдвард Сеймур, должно быть, напоминал о первенстве своего племянника, принца, Томас Говард защищал права леди Елизаветы, епископ Гардинер и Томас Ризли настаивали на выдвижение леди Марии в наследницы после принца Эдварда.
Они не знают, каких умеренных взглядов она стала придерживаться в вопросах религии, как полюбила открытые и интересные дискуссии. Они не знают о том, что она полюбила процесс познания, и сейчас мы даже говорим о переводе Евангелий. Они не знают, что леди Мария прочитала всю Псалтирь епископа Фишера и даже перевела некоторую ее часть под моим руководством. Они видят в этой молодой женщине лишь безмозглую пешку, полезную для их подковерных игрищ. Они не догадываются, что мы, женщины, научились думать самостоятельно. Епископ Гардинер думает, что если леди Мария займет трон, то по его указанию она обязательно вернет Церковь под крыло Рима. Томас Говард считает, что маленькая Говард передаст бразды правления королевством в руки его и его семьи. И ни один из них не считает меня серьезной и влиятельной фигурой при дворе. Они даже отказывают мне в способности думать. Но тем не менее я могу стать королевой-регентом, и тогда именно я буду решать, на каком языке королевство будет слушать мессу, и я определю, что именно будет говорить проповедник на богослужениях.
– Милорд, чего именно вы желаете?
– А что, по-твоему, будет правильно? – спрашивает он.
– Я считаю, что такому молодому и сильному королю, как вы, нет необходимости задумываться об этом.
– Я всего лишь половина мужчины сейчас, – горько произносит он, кивая на больную ногу.
– Вы поправитесь и снова сядете на коня. Вы сильны и здоровы для мужчины вашего возраста. Вы всегда встаете на ноги после болезни. У вас ужасная рана, но вы живете с ней и побеждаете ее каждый день, как врага. Я вижу это ежедневно.
Ему приятны мои слова.
– Но они-то этого не видят, – король раздраженно кивает на дверь. – Они только и ждут моей смерти.
– Они думают только о себе, – говорю я, осуждая сразу всех, чтобы удержать свое положение. – Чего они хотят?
– О, они хотят, чтобы их семьи получили все преференции, – коротко отвечает он. – Хотят продвинуть своих кандидатов. И все они надеются править королевством, управляя Эдвардом.
Я медленно киваю, словно неприкрытые амбиции придворных стали для меня неприятным сюрпризом.
– А что думаете вы сами, милорд? Сейчас нет ничего важнее, чем то, чего хотите вы.
Он пытается сменить положение в кресле и морщится от боли. Затем наклоняется ближе ко мне.
– Я наблюдал за тобой.
Его слова гудят в моей голове как набат. Он наблюдал за мной. Что же он видел? Свернутую копию рукописного перевода Псалтири, отправляющуюся на печать? Ежеутренние занятия с принцессами? Мой повторяющийся кошмар с запертой дверью наверху влажной лестницы? Мои эротические сны о Томасе? Может, я проговорилась во сне? Неужели я была настолько глупа, что, лежа рядом с королем, произнесла имя другого мужчины?
Я глотаю сухой комок в горле.
– Да, милорд?
Он кивает.
– Я наблюдал за тем, как ты проводишь время с леди Елизаветой и как стала хорошей подругой для леди Марии. Я вижу, как радуются они обществу друг друга, как ты привела их обеих в свои комнаты и как они расцветают от твоей заботы.
Я киваю, но не смею произнести ни слова. Я пока не понимаю, куда он клонит.
– Я видел, как ты обращаешься с моим сыном Эдвардом. Мне рассказывают, что вы обмениваетесь письмами на латыни, причем он утверждает, что в них учит вас языку.
– Это просто игра, – улыбаюсь я. – Ничего больше. – Я не могу понять по его мрачному лицу, доволен ли он, что мы так сблизились с его детьми, или Генрих подозревает меня в том, что я делаю их заложниками своего влияния и амбиций, как остальные придворные. Я не знаю, что ему ответить.
– Ты взяла троих детей от совершенно разных матерей и объединила их в настоящую семью, – говорит король. Я все еще не могу понять, как он к этому относится. – Ты взяла сына ангела, дочь шлюхи и дочь испанской королевы и сделала их братом и сестрами.
– Но все они – дети великого отца, – робко напоминаю я.
Его рука взлетает вперед, словно он ловит муху. Генрих хватает меня за запястье так быстро, что я не успеваю вздрогнуть.
– Ты уверена? – спрашивает он. – В том, что это относится и к Елизавете?
