– А затем Его Величество оказал вам честь своим вниманием, – сказал астроном, и эта часть истории из его уст прозвучала так бесцветно, что я внезапно почувствовала, как к моим глазам подобрались слезы.
Я немедленно отворачиваюсь от стола с бумагами, чтобы не позволить себе разрыдаться, что было бы несусветной глупостью с моей стороны.
– И вот с этого момента мы видим, как начинается ваш духовный рост, – тихо продолжает старый астроном. – Вот здесь мы видим символ Паллады – мудрость и учение. Вы не занимаетесь изучением или написанием чего-либо?
Я давлю в себе нечаянный вскрик.
– Да, я занимаюсь науками, – признаю я.
– Вы будете писать, – говорит он. – И ваши слова будут иметь вес. А учитывая, что вы – женщина, это станет совершенно новым словом. Развивайте свой талант, Ваше Величество. Он – большая редкость и имеет великую ценность. За вами последуют и другие женщины, если вы захотите их повести, а это – огромный дар. Возможно, ваши книги станут вашими детьми, вашим наследием и вашими потомками.
– Возможно, – киваю я.
– Но ваша жизнь не будет заполнена только наукой, – продолжает Николас. – Вот тут, – он указывает на вполне узнаваемый символ Венеры, – видна линия любви.
Я молча смотрю на схему, не смея спросить его о том, что мне так хочется знать.
– Я считаю, что ваша большая любовь вернется к вам домой, – произносит он.
Я стискиваю руки, прилагая все усилия, чтобы оставить лицо бесстрастным.
– Моя большая любовь?
Он кивает.
– Я не могу сказать вам большего.
Да я и спрашивать больше не имею права.
– Он не пострадает?
– Я считаю, что вы снова выйдете замуж, – произносит Николас очень тихо. Тонкой указкой из слоновой кости, словно волшебной палочкой, он указывает на обозначения поздних лет ее жизни, четвертый десяток. – Венера, – тихо проговаривает он. – Любовь, беременность и смерть.
– Вы видите мою смерть? – прямо спрашиваю я.
Он тут же качает головой.
– Нет-нет, это запрещено. Видите, здесь, на вашем гороскопе? Ваша линия длится, как у короля, еще долгое время.
– Но на моей вы видите любовь?
– Я считаю, что вы будете жить с любимым человеком, который вернется к вам с войны.
– Вы, должно быть, имеете в виду Его Величество, что он вернется с войны, – быстро уточняю я.
– Он вернется домой невредимым, – повторяет астроном. Но не уточняет, кто именно.
Предсказания астронома оказались верными по меньшей мере относительно моих исследовательских занятий. Архиепископ Кранмер каждый день посещает меня, чтобы обсудить работу Тайного совета и того, как именно мне следует отвечать на просьбы и доклады, которые приходят со всего королевства. Однако сразу же, как только заканчиваем с делами мирскими, мы тут же переходим к рассуждениям о мире духа. Архиепископ оказывается одним из самых воодушевленных и вдохновляющих исследователей, которых я когда-либо встречала, и каждый день приносит либо новую проповедь, либо новый буклет, иногда написанный от руки, иногда только что отпечатанный, чтобы оставить его мне для размышлений. На следующий день мы обсуждаем то, что он принес. Мои фрейлины внимательно слушают и часто сами участвуют в разговоре. Принцесса Мария чаще всего защищает традиционную Церковь, но даже она вынуждена признать, что слова архиепископа отмечены удивительной логикой и духовным озарением. Мои покои становятся центром для дебатов, настоящим университетом для женщин, куда архиепископ приводит своих капелланов и приглашает проповедников из Лондона, дабы те делились своим видением Церкви и ее будущего. Все они активно изучают Библию на латыни, греческом и во всех ее современных переводах. Мы часто переходим от одного перевода к другому в поисках исходного значения слова, и я с восторгом осознаю, насколько развилось мое понимание латыни. Теперь я понимаю, что мне придется заняться изучением греческого языка тоже.
Однажды утром в приемный покой входит Томас Кранмер, кланяется мне и тихо спрашивает:
– Могу ли я попросить о приватной аудиенции, Ваше Величество?
Я отхожу в тихую часть комнаты, но с удивлением понимаю, что он кладет мою руку себе на сгиб локтя и выводит меня в длинную галерею, где нас никто не может слышать.
– Я хотел вам кое-что показать, – говорит Кранмер, мерцая темными глазами под седыми бровями. Из рукава он достает книгу в кожаном переплете, на титульном листе которого стоит одно слово: «Псалтирь». Вздрогнув, я понимаю, что он держит в руках мой перевод. Мой первый изданный перевод.
– Автор перевода не указан, – говорит Кранмер, – но я тут же узнал его голос.
– Но напечатано это было анонимно, – быстро перебиваю его я. – У этой книги нет признанного автора.
– И это мудрое решение. Слишком много людей оспаривает право простого человека на самостоятельное понимание Библии или псалмов, и слишком много найдется желающих раскритиковать смельчака, отважившегося перевести псалмы епископа Фишера, которые тот перевел на латынь. – Он замолчал, продолжая тепло улыбаться. – И мне кажется, что никому и в голову не придет, что это могла сделать женщина.
– Так и должно оставаться, – говорю я.
