Каждый день я пишу королю теплые и ободряющие письма, в которых восхищаюсь его доблестью и отвагой, прошу его рассказать мне об осаде Булони, и выражаю свою уверенность в ее скором падении. Я рассказываю ему о том, что у детей всё в порядке и что они скучают по нему, как и я сама. Я пишу ему так, как должна писать любящая жена, тоскующая по мужу, но гордящаяся его доблестью, и это дается мне легко, потому что я обнаружила в себе страсть и способности к писательству.
Псалтирь моего собственного перевода заперта в одном из моих сундуков с книгами, том самом, содержимое которого я ото всех храню в секрете. Видя эти слова, которые некогда были написаны от руки, потом перечеркнуты и написаны заново, чтобы потом появиться в напечатанном виде, я понимаю, насколько близок и дорог мне процесс создания слова. Этот кропотливый и драгоценный труд – выделения мысли, поиска наиболее ясной и четкой формулировки, и выпускания ее в жизнь – настолько радостен и приятен, что я не удивлена стремлению мужчин оставить его исключительно за собой.
Итак, сейчас я оттачиваю свое мастерство в письмах мужу. Я составляю их так, как составляла бы новый псалом, сначала погружая себя в то состояние духа, в котором, по моему представлению, должен находиться его автор. Когда я работаю над переводом молитвы, то представляю себе сокрушенность верующего, осознавшего свой грех. Погрузив себя в подобное состояние, я записываю самый красивый, с моей точки зрения, вариант речи, которая может слететь с его губ. Затем заново перечитываю свое творение, постоянно напоминая себе о том, что я – женщина, а не мужчина. Мужчин чаще всего удручают такие грехи, как гордыня, или стяжательство, или жажда власти ради нее самой. Женщина же, как мне кажется, грешит иначе. Лично мой самый страшный грех – это неповиновение, потому что мне крайне тяжело подавить свои волю и страсть. Я поклоняюсь человеку так же, как должна бы поклоняться Всевышнему, я сотворяю себе живого идола. Поэтому составление письма королю для меня похоже на составление молитвы. Сначала я создаю автора, которому эти слова будут принадлежать. Пододвигая к себе чистый лист, я представляю, что бы сейчас чувствовала, если б была искренне влюблена в человека, который сейчас окружил французский город Булонь. Что бы сказала мужу горячо любящая его жена? Как именно она дала бы ему знать, что она любит его, тоскует по нему, но гордится тем, как он исполняет свой долг? Как бы я разговаривала с человеком, который сейчас так далеко от меня и заботится о моем благополучии, который, при всей свой гордости и независимости, все же любит меня и жалеет о расставании со мною?
Перед моими глазами встает образ Томаса Сеймура под стенами Булони и его мрачная улыбка, когда он без тени страха и сомнений встречает врага. И тогда я беру это ощущение тоски и вливаю его в письма, адресованные королю, нежно и заботливо расспрашивая его о здравии, рассказывая о том, как я все время думаю о нем. Однако мое воображение одновременно пишет и второе письмо, летопись моих грез, которая никогда не получит своего воплощения на бумаге. Я никогда не пишу его имени даже для того, чтобы расписать и очистить перо. Я не рисую его герб, никогда не произношу слов, которые проносятся в моем сознании, вслух. Единственное, что я себе позволяю, – это перед самым сном, уже лежа в кровати, представить себе, какое письмо я могла бы написать ему.
Если б только я могла это сделать, то рассказала бы ему о том, что люблю его со страстью, лишающей меня сна; что бывают ночи, когда мне невыносимо прикосновение прохладного льна к моей коже, потому что оно сводит меня с ума от желания снова ощутить касание его теплой, умелой руки; что иногда я прикладываю руку ко рту и представляю, что целую его губы; что, когда я касаюсь себя в самых нежных частях тела, наполняющее меня чувство жизни и радости принадлежит только ему. Я бы сказала ему, что без него я лишь пустая раковина, лишенная жизни под тяжелым королевским венцом, что моя жизнь сейчас похожа на богато изукрашенную гробницу, что снаружи у меня есть все, о чем может мечтать женщина; я – королева Англии, но в сердце своем я знаю, что самая последняя нищенка, обнимающая своего мужа и чувствующая его поцелуй на своих губах, гораздо счастливее меня. Однако я никогда не напишу этих слов. Я – переводчик, писатель и королева. Из-под моего пера могут выходить лишь те слова, которые можно читать каждому, которые королевские секретари могут зачитать Генриху вслух, перед его офицерами. Или отправиться в Лондон, чтобы быть напечатанными, даже при условии анонимности автора. Я никогда не напишу так, как это делала бедная королева Китти[11]: «При мысли о расставании с тобою мое сердце рвется на части». Король обезглавил ее за одно это глупое любовное послание, а она своею рукой подписала свой смертный приговор. Я никогда не стану писать ничего подобного.
