Анна Эскью остается жива благодаря двум вещам: ее собственному острому уму и моей протекции. Она заявляет, что верит только в Священное Писание, и, когда ее пытаются поймать врасплох вопросами о литургии, она отвечает на них, что не знает тонкостей, потому как простая женщина и все, что она знает и умеет, – это читать Библию, ту самую, дарованную королем его народу Библию, и следовать тому, что там написано. Все остальное слишком сложно для понимания богобоязненной женщины. Лорд-мэр пытается поймать ее на вопросах, касающихся теологии, но она упрямо твердит, что не имеет права рассуждать о подобных вещах. Она раздражает Эдмунда Боннера, епископа Лондонского, до такой степени, что он теряет дар речи, но ничего не может с нею сделать, когда до него доходят известия о том, что эта женщина проповедует королеве и ее окружению, представителям высшего света королевства и что они свидетельствуют о том, что от Анны Эскью никто не слышал никакой ереси. Свидетельство королевы, настолько пребывающей в милости Его Королевского Величества, что он проводит целые ночи в ее спальне, нельзя игнорировать. Ее Королевское Величество еще не заступалась за опальную проповедницу перед королем, но она явно может это сделать. Со сдобренной страхом спешкой Анну Эскью освобождают и отправляют домой, к ее мужу. Только так мужчины могут установить контроль над непокорной женщиной. Когда мне говорят об этом, я не могу сдержать смех. Мне почему-то кажется, что этот поступок станет скорее наказанием для него, нежели для нее.
Испанский посол Эстас Шапюи, который отказывался смириться с обреченным делом несчастной матери принцессы Марии, королевы Екатерины, который называл Анну Болейн «леди» с такой выразительной усмешкой, что все понимали, что он имел в виду «шлюха», – постепенно состарился на службе и готовился отбыть домой, в Испанию. Он так же нездоров, как король, его мучает подагра, и может он ходить, только опираясь на палочку, морщась от боли. И в один из майских дней он приезжает во дворец Уайтхолл, чтобы попрощаться с королем. Этот день случился таким теплым, что легкий ветерок разносит в воздухе аромат яблочного цвета. Мы встречаемся в саду перед тем, как Шапюи отправляется на королевскую аудиенцию, и я предлагаю ему немного задержаться: вскоре, в июне, в Англии станет так же жарко, как в Испании. Он пытается поклониться, но я жестом велю ему остаться в его кресле.
– Мои старые кости истосковались по испанскому солнцу, Ваше Величество, – говорит он. – Я давно не видел дома. Я хочу сидеть, обласканный родным солнцем, и писать мемуары.
– Вы собираетесь писать мемуары?
Он замечает мой неожиданный интерес.
– Да, я люблю писать. И мне есть что вспомнить, и все детали стоят перед глазами моей памяти так ярко!
Я хлопаю в ладоши от восторга.
– О, с каким удовольствием я бы их прочитала, милорд! Вы так много видели! И так многое можете рассказать!
Он не смеется в ответ на мои слова. Скорее, его лицо выглядит мрачным.
– Я бы сказал, что стал свидетелем рождения темных времен, – тихо говорит он.
Я вижу, как через сад в нашу сторону направляется Мария в сопровождении своих фрейлин. И по тому, как она держит в руках свои четки, я понимаю, что Мария нервничает. Нелегко прощаться с человеком, который стал ей отцом в большей степени, чем сам король. Он любил ее мать и служил ей, как он любил саму Марию и служил ей. Наверное, ей никогда не приходило в голову, что он может уехать.
– Я предоставлю вам возможность попрощаться с принцессой без свидетелей, – мягко говорю я. – Она будет очень рада этой возможности проводить вас. Вы были ее опорой и советчиком с самого ее детства и остаетесь одним из немногих, кому она доверяет.
Я хотела сказать, что он был одним из очень немногих ее друзей, которые сохранили ей верность, но, пока я об этом думала, мне на ум пришло, что ведь у нее было много друзей. Только многие из них уже умерли. Просто этот человек остался одним из очень немногих, оставшихся в живых. Так случилось, что отец убил почти всех, кто любил его дочь. И сейчас в карих глазах этого человека я вижу слезы.
– Вы очень щедры, делая нам такой дар, – говорит он, и голос его дрожит. – Я любил ее с самого ее рождения и считаю великой честью ее желание избрать меня своим советником. Я лишь сожалею… – тут голос его подводит. – Сожалею о том, что не смог служить ей так, как надеялся это сделать, – заканчивает он. – Я не смог сохранить в невредимости ни ее мать, ни ее саму.
– Тогда были сложные времена, – говорю я. – И в вашей преданности никто и никогда не сомневался.
Он с усилием поднимается на ноги, и к нам тут же направляется принцесса Мария.
– Я буду молиться о вас, Ваше Величество, – тихо говорит он мне. – О том, чтобы Господь сохранил и защитил вас.
Эти слова кажутся мне настолько странными, особенно после высказанных послом сожалений о неспособности спасти собственную королеву, что я медлю и пока не подзываю Марию ближе.
