Парни хватают меня под руки.
– Нет! – вскрикиваю. – Все не так, как вы…
Договорить не успеваю – мне что-то вкалывают, и я отключаюсь.
– Уже утро? – сонно бормочу я.
– Ночь, малышка, – отзывается хриплый незнакомый голос. – Десять вечера.
– Ну так свалите, – шиплю в подушку.
Только спустя минуту я осознаю, что подушка не моя. Глаза открыты, однако я не сразу понимаю, где нахожусь. И с кем говорю? Кого послала?
Так…
Моргаю, смахивая остатки сна, постепенно прихожу в себя, но сохраняется впечатление, что я вплываю в комнату из другого мира.
Черт, я на больничной койке в клинике!
– Гляньте, проснулась! – бодро восклицает Виктор, мешая карты. Он играет в покер с мужчиной на соседней койке. – Мы уж думали, до утра спать будешь. Что-нибудь снилось? Ты так ворочалась… Я переживал. Хотел силой будить.
– Мне снилось, что я ведьма, которую сжигают на костре, – бурчу, – но предпочту всю жизнь смотреть этот сон, лишь бы не просыпаться.
– Да брось. Что у вас там случилось с Лео? Он меня едва взглядом не испепелил, когда увидел.
– Он тебя помнит?
– В каком смысле? – задумывается Виктор.
Ага. Значит, Шестирко не в курсе, что Лео память потерял? Любопытно. И бить его не придется. Жаль. Даже врезать некому, а руки чешутся.
Я кручу головой, рассматривая палату, вдыхаю запах сырости, въевшейся в штукатурку, и запах лекарств. Четыре кровати с пожелтевшим постельным бельем. Трещины на потолке. Каракули на стенах: в основном рисунки, но есть и надписи. Я разобрала несколько: «В мире грез», «Память – наша жизнь», «Боги будут молить» и «На связи с болью». Из динамиков магнитофона тихо льется шум моря. Две кровати закрыты ширмами. Не видно, кто за ними. На окнах дырявые серые занавески, сквозь которые сияет луна.
Это определенно не новый корпус клиники.
– Видимо, здорово башкой долбанулась, когда падала, – хохочет лысый мужчина. Его смех напоминает хруст сухого полена. – Твою мать, не карты, а дерьмище! Посмотри! – Он сминает карты, кидает на кровать перед Виктором и поворачивается ко мне, опираясь о широко расставленные колени. – К демонам эту хрень! Жульничаешь, черт желтоглазый. Не ври, я знаю! – Он протягивает мне мозолистую ладонь. – Я Кальвадос, малышок.
– Кальвадос?
– Как напиток! – подмигивает он черными бровями. – Я раньше такой грушевый бренди мог забубенить, о-о-о… Как-нибудь угощу, крошка.
– Вы очень добры, – кривлюсь, пожимая кончики огромных пальцев мужчины.
– Между прочим, тебя едва не определили в пациенты, – усмехается Виктор, тасуя карты. – Я с трудом объяснил, что ты не сумасшедшая, а просто… ранимая. Когда переживаешь, крушишь все вокруг. Короче, в наказание тебя засунули в палату, полную мышей.
– Красава. Я тоже дикий, когда зол, – хвалит Кальвадос. – Давай с нами в картишки.
– Вижу, ты себя как дома здесь чувствуешь, – подшучиваю я над Виктором и тру глаза.
Перья ужасно искололи шею, но я не в силах оторвать голову от подушки, пропахшей грызунами.
– В этой шарашке сидит куча преступников, Эми, – пожимает плечами Шестирко. – И многие притворяются невменяемыми, сама понимаешь. Заплатили бабки и живут в элитном корпусе. Короли дурдома. И ладно бы просто сидели, так они продолжают заниматься своими делами, умудряются и дальше контролировать своих людей вне этих стен. Кальвадос – мой друг и информатор. Можешь ему доверять.
– Я никому не доверяю, – фыркаю.
– Ишь, цаца, – цокает Кальвадос. – Деловая… Короче, в сортир эту дрянь. Не тебя, зайка. Карты. Витек, лучше в шашки партию, а? Щас достану.
Он ныряет под кровать и шуршит коробками. Виктор берет со стола пакет, садится рядом со мной и раскладывает запакованные бутерброды.
– Сделай лучше кофе, – говорит Шестирко, разрывая зубами упаковку. – Нашей буйной, злобной девочке нужно проснуться. Ей еще перед главным врачом извиняться. Смотри, солнце, есть с сыром и колбасой, есть с индейкой.
– У меня тут чифирь имеется, брат!
Кальвадос наливает в электрический чайник воды из бутылки и включает. Я молча выбираю бутерброд с индейкой и сажусь поудобнее. В лицо бьет свет лампочки. Виктор пристально следит за мной, одновременно отметая настольные игры, которые предлагает Кальвадос. Чайник закипает, бурлит. Мужчины смеются над старым анекдотом. Несмотря на убогость палаты, атмосфера уютная, но мои мысли снова и снова возвращаются к одним и тем же воспоминаниям. Как в игре «Убей крота». Бьешь по выскакивающим головам, а они опять выпрыгивают, ехидно улыбаясь.
Мыслей у меня три. Сильно ли досталось Виктору за учиненный мной погром? Сколько пропущенных звонков от Венеры? И Лео… конечно.
– Да чтоб ты провалился, давай в шахматы, пофиг, – ругается Кальвадос и расставляет фигуры.
