– Отличный способ избавиться от девушки, – потешается Кальвадос. – Надо запомнить. Теперь понятно, почему ты выглядишь так, словно тебя кошка срыгнула.
– Клянусь, если бы я не боялась сломать руку о твою физиономию, то врезала бы!
Кальвадос крепко сжимает губы, как будто сдерживает смех, а потом закидывает руки за лысую голову и падает на подушку, флиртуя со мной бровями. Смуглый, массивный бесстыдник. Внешне напоминает Вина Дизеля.
Виктор начинает расхаживать по палате, засунув одну руку в карман темно-синих джинсов.
– Не злись, клопик, – подмигивает Кальвадос. – Я же шучу. Хочешь пиццу тебе с холодильника достану? Тогда простишь?
– Нет, спасибо. – Я вытираю слезы.
– И тортик, – подначивает он.
– Нет…
– И пряники…
– Да отстань! – Я кидаю ему в лицо подушку.
– Детка, имей совесть, котлеты я сам хотел слопать.
– Если мы сейчас не уйдем отсюда, я его убью! – кричу я Виктору.
Шестирко просыпается от забвения и вмиг оказывается передо мной, сажает меня на кровать, а сам опускается рядом на колено, заглядывает в глаза.
– Он помнит все, кроме тебя?
– Ну… пожар в резиденции он не помнит.
– Зато он помнит, что я туда пробрался. Похоже на диссоциативное расстройство. Интересно.
– Как такое могло случиться? – страдальчески восклицаю я.
Руки трясутся, и Виктор успокаивающе хлопает меня по предплечью:
– Не знаю, но раз мы идем к главврачу, то спросим у него, как вернуть человеку память. Ион Крецу – гений своего дела.
– Сестра Лео… – бормочу я. – Она тоже все о себе забыла, да?
Виктор кивает.
– Полагаю, здесь замешано «Затмение». Не знаю, как они это делают, но в случае Евы… они взяли ее воспоминания, превратили в газ и выпустили в стратосферу. Стерли ее саму, подстроив самоубийство, чтобы от нее и вовсе ничего не осталось. Они лишили ее памяти, имени, внешности… будто она никогда не жила на свете. А вот Лео… любопытно, как они сумели вырезать воспоминания о тебе, а главное… почему о тебе?
Я закрываю лицо ладонями. Виктор обнимает меня, утешая, и я не сопротивляюсь до момента, пока кто-то второй не устраивается рядом, рыдая у меня на плече.
Им оказывается Клык. Я шарахаюсь от них обоих, перебираюсь на кровать к Кальвадосу.
Соплями меня всю залил!
– Прости, что так грустно получилось, – вздыхает Виктор, пытаясь отлепить от себя Клыка. – Я надеялся тебя порадовать, а не расстроить. Но мы выясним, что произошло с Лео. Обещаю.
– Тебе сильно досталось из-за меня от главного врача? – тихо спрашиваю я. – Ох, скажи ему, пожалуйста, что я заплачу за разбитое стекло.
– Нет, ты сама извинишься перед ним. Он хочет убедиться, что ты точно не чокнутая, прежде чем выпускать. А про стекло забудь. Я уже все решил.
– Ты не можешь платить за меня.
– Пф, клопик, знаешь, сколько зарабатывают фэйсы?[1] – вмешивается Кальвадос. – Особенно этот желтоглазый жук. Да можешь во всех палатах пойти окна разбить, он не обеднеет.
Не успеваю я открыть рот – раздается удар в дверь. Все подпрыгивают. В палату влетает человек с маленькой черной Библией и крестом в руке. Он кричит нелепицу про Судный день, и я во всех красках ощущаю, что нахожусь в психиатрической клинике.
– Сияние сильнее тьмы, – завывает пациент, размахивая Библией, – Бог наш судья, покайтесь во грехе, нужно каяться!
Он кидается ко мне, и я вскрикиваю от ужаса.
Два санитара – за секунду до того, как сумасшедший бы вцепился в меня, – хватают его под руки. Пациент отбивается, держится за железную спинку кровати – она со скрежетом движется следом. Парень воет, как дикое животное. Санитары отрывают его около минуты.
Виктор закрывает меня собой. Клык в панике спасает мышей. Кальвадос помогает санитарам, и втроем они утаскивают парня за дверь.
– В палату шестьдесят шесть! – кричит кто-то в коридоре.
Я подбираю с пола Библию. На первой странице обнаруживаю надпись карандашом:
«Если твой глаз соблазняет вершить справедливость, то избавься от него, ибо не ты создал божье творение, не тебе его и судить».
– Ты цела? – раздается знакомый голос у двери: высокий, интеллигентный и взволнованный.
Адриан останавливается передо мной, с улыбкой осматривает Библию. В его руке смычок.
– Все в порядке, – киваю я.
– Я тоже живой. Спасибо, что спросил, – ерничает Виктор.
– Извини, я тебя не заметил. Думал, что Эмилия спала здесь одна, а Артур нырнул в палату и напугал ее. Он – тяжелый случай. По словам отца, безнадежен. Однако я не теряю надежды.
– Надежды? Он Судного дня тут ждет, – ругается Виктор. – Твоих рук дело?
– Разве я похож на человека, который ждет Судного дня? – вопросительно моргает Адриан.
– Не знаю, кто и чего ждет, но половина клиники шепчется об искуплении грехов и носится с религиозной символикой.
Я дергаю Виктора за рукав. Его грубый тон по отношению к Адриану меня удивляет.
– В клинике проповедую не только я, – мягко замечает священник и прочищает горло, а потом обращается ко мне: – Эмилия, я слышал о случившемся днем и… – Он засматривается, по-видимому, на мою потекшую тушь. – Возможно, тебе нужна помощь?
– Встретила старого знакомого, – вздыхаю я и, дотронувшись до плеча парня, говорю: – Спасибо за беспокойство.
