Мать Лео похожа на мертвеца, который пять минут назад выполз из морга, но видно, что она была очень красива до того, как попала в клинику. У нее пухлые губы, аккуратный нос, лицо в форме сердца и карие глаза, пусть и потухшие, но когда-то они заставляли пульс мужчин биться быстрее, манили распробовать их обладательницу, точно шоколад. Я уверена. Каштановые волосы падают вперед, закрывая часть ее лица. Она глядит невидящим пустым взглядом и тонет в подсознании, откуда уже больше десяти лет не может выбраться. Василий держит ее за руку. До того как мы вошли, он что-то громко рассказывал Элле, тормошил ее и декламировал стихи.
Когда Василий видит меня, он подходит и целует мою ладонь. Потом целует в обе щеки. Я столбенею, плотно прижимая руки к бокам, пока этот веселенький мужчина обнимает меня. Лицо горит. После Шакала, всегда похожего на хмурое надгробие, я не ожидала увидеть, что его отец – ходячий мультфильм Диснея. Птички вот-вот прилетят петь к нему на плечи.
Боже, и этот человек сидел в тюрьме?
Как он там выжил?
Благодаря Гительсонам?
У Василия золотистые волосы. Добрая улыбка, как у кота Леопольда. И всего несколько морщин. У его сестры Стеллы морщин и вовсе нет. Семейка Лео не в курсе, что люди должны стареть. Какие-то секси-вампиры, но пьют не кровь, а мою нервную систему.
Одет мужчина в салатовый клетчатый пиджак и бежевые брюки. Из кармана торчат ручка-перо и блокнот: припоминаю, что Ева тоже любит носить с собой блокнот и нарисовала там кляксы из теста Роршаха, чтобы показывать их новым знакомым и подбирать стиль общения.
Прежде чем ответить, Василий записывает в блокнот мое имя. Я замечаю, что на других страницах стихи.
У дочери рисунки, а у отца стихи. Странно, что Лео не поет в хоре и не вышивает крестиком.
– И я рад, дорогая, – улыбается Василий в ответ. Голос у него один в один как у Лео, только слова он произносит мягче. И глаза такие же малахитовые. – Не понимаю, как вы его терпите. А ты поздороваться с отцом не хочешь, Леня?
– Не хочу, – холодно отвечает Лео. – И оставь маму в покое.
– Я помочь ей пытаюсь.
Василий расстраивается. Как и Ева, он ведет себя эмоционально. Но если Ева играет роль, то ее отец сразу дарит людям свое доверие. Его так и хочется обнять или потрепать за щеки. Милашка.
Не помню, когда последний раз видела подобный типаж мужчин. И видела ли?
– Ты себе хочешь помочь, – отрезает Лео. – Если она придет в чувства, то можно будет с чистой совестью уйти к своей подружке. А для меня нет ничего хуже, чем лицемерие, уж извини.
– Что ты такое говоришь? – еще сильнее обижается Василий. – Как маленький. Сначала настраиваешь против меня Еву, теперь Эллу, ты когда-нибудь успокоишься?
– О, конечно, ты ведь отец года. Знал, что дочь работает киллером, и жил себе весело, попивая вино среди писателей.
– Знал? – удивляюсь я.
Василий краснеет и горбится, уменьшаясь в размерах.
– Я знал далеко не все, Лео.
– Ты скрывал это, как послушная собачка, пока Ева нуждалась в твоей помощи. Господи, ты мог сказать мне! Мне!
– Я не виноват, что ты десять лет не мог сестру под носом разглядеть.
Лео игнорирует укол.
– А теперь ты завел себе любовницу и приходишь к матери, в глаза ей тут заглядываешь. Меня от тебя тошнит.
Я смотрю на Лео, открыв рот. Его никто и никогда не мог вывести из себя, у него одно мрачное лицо на все случаи жизни. Ни злости, ни радости. Только ухмылки, равнодушие и хмурость. А сейчас он в бешенстве. Весь как на иголках, утратил все хладнокровие. Мне казалось, что – настолько! – вывести его из себя просто невозможно.
С другой стороны, я понимаю Лео. Как Василий мог скрывать, что Ева жива? Стелла сказала ему молчать, и он молчал? Ева – его дочь! Он из-за нее в тюрьме отсидел, едва не растерзал ее насильника и при этом спокойно смотрел на то, что дочь превратили в машину для убийств?
Напряжение между мужчинами электризует воздух.
Стоило подождать в коридоре.
Я отступаю в сторону, сажусь рядом с Эллой. Ее лица не видно за водопадом каштановых волос, она смотрит в пол, но, когда я касаюсь ее плеча своим, – поворачивает голову. Я едва не вскрикиваю от неожиданности.
Элла поднимает взгляд. И будто что-то ищет в моих глазах, будто она меня хорошо знает и ждет каких-то важных слов, которыми я обычно ее успокаиваю, или сама сейчас что-то скажет, хотя не разговаривает много лет.
Затем она протягивает дрожащий кулак, упирается им в мою ладонь. Я принимаю от нее маленький предмет.
Ой!
Я уколола палец!
На ладони тонкий железный браслет в виде шипастой лозы.
– Это мне?
Она кивает с испуганными глазами. Я вдруг вспоминаю, что видела похожий браслет у Макса.
– Откуда он? – шепчу, пока Лео и Василий ругаются у окна.
Элла кивает на телефон у меня в кармане, сжимает ткань своего серого больничного платья, а потом качает головой, словно хочет предупредить о чем-то важном. Я пытаюсь вернуть браслет, но она его не принимает.
Кажется, просит меня унести его?
Почему?
Я поджимаю губы.
Лео и Василий по-прежнему спорят. Я чувствую себя лишней и встаю, чтобы уйти, но случайно задеваю подушку.
