– Что ж, – произнесла Саша, оказавшись тет-а-тет с собой, отражению в зеркале, – я тебя не знаю, но я тебя накрашу. Нет, стоп. Сначала умою. Да? – подмигнула самой себе. – Что ни говори, а приятно быть женщиной, – продолжила разговор. – В одном этом слове целый мир заключен. Нет, не заключен, это как-то по-арестантски. Женщина – не тюрьма для мира, а храм. В ней есть нечто божественное, неописуемое, неподвластное примитивному мышлению мужчин, которые, кстати сказать, и сами по себе примитивны, к тому же не могут родить ребенка. Их можно только пожалеть и наблюдать свысока, как они копошатся, будто муравьи, чего-то ищут, что-то доказывают, воюют друг с другом, решая какие-то свои примитивные проблемы, называя их, однако, глобальными. Что может быть прекраснее рождения новой жизни? Да ничего. Мужчинам этого не понять, потому что они отнимают друг у друга жизни, они разрушители, сосредоточие хаоса. А женщина – это жизнь и гармония, и красота, конечно. Куда же без нее… – Саша очаровательно улыбнулась собственной мордашке и принялась смывать тушь, растекшуюся по всему лицу перекрестными линиями.
Женщина-терапевт, лет тридцати с хвостиком, довольно стройная и миловидная шатенка с короткой стрижкой и симпатичным колечком на безымянном пальце, взволнованно захлопала ресницами, разглядывая снимок Юлькиных легких.
– Что-то не так? – спросила ее Юлька, подозревая неладное.
Врач попросила Юльку присесть пока, кому-то позвонила, попросила зайти к ней. Через несколько минут вошла женщина в белом халате постарше и пошире. Они обе изучали ее снимок, не издав ни звука, переговаривались глазами. Юлька поняла, что с ней точно что-то не так.
Та, что постарше, вышла. Хозяйка кабинета кусала губы, сев за рабочий стол. Видимо, она собиралась с мыслями, чтобы сказать Юльке что?…
Юлька, в свою очередь, молчала тоже, никак не помогая врачу. Предчувствуя беду, отсрочивала вердикт.
– Вы такая молодая, – наконец заговорила терапевт, прокашливаясь, будто ей наступили на горло, – но дело в том, – нервно забарабанила пальцами по столу, – что болезням плевать на возраст…
Юлька застыла, напрягая слух, чтобы не пропустить ни одного слова врача.
– У вас пятно, – продолжала, безжалостно продолжала говорить терапевт, – хорошее такое пятно на правом легком, отчетливо зримое. Ошибки быть не может, поскольку мы продублировали и результаты оказались идентичны.
Она замолчала, опустив глаза в пол, скрестила пальцы в замок.
– Я… умру? – прошептала Юлька, ужаснувшись этим словам, но не сдалась, не заплакала, не выказала слабость. Только не здесь.
– Я не знаю, – развела руками терапевт. – Честно не знаю. У вас либо рак, либо туберкулез. Выбирайте сами, что больше нравится.
– Очень утешительно, – выдохнула Юлька. В глазах ее потемнело, заскакали разноцветные зайчики, не хватало воздуха и подташнивало. Она рванула воротник блузки, застегнутый наглухо, посыпались пуговицы на пол. Медсестра бросилась их подбирать. Стало полегче.
– Мы готовы выписать вам направление в тубдиспансер… – засуетила бумагами терапевт.
– Не надо, – резко тормознула инициативу Юлька.
– Если вы не хотите госпитолизироваться, вы вправе, разумеется, отказаться, но мы обязаны отправить туда ваши снимки…
– Отправляйте, – не возражала Юлька. Она встала с кушетки, направилась к выходу из кабинета. В дверях остановилась, ухватившись за ручку. – А как-то помягче, – обернулась к врачу, – нельзя было?…
Терапевт пожала плечами. Вполне возможно, ей впервые приходилось говорить в глаза человеку о его неизличимой болезни.
– А если бы у меня было сердце слабое? – посетовала Юлька. – Если бы я окочурилась от новости прямо тут?
– Извините, – произнесла терапевт. Что еще она могла сделать или сказать в сложившейся ситуации.
– Прощайте, – произнесла Юлька, открыла дверь и вышла в вестибюль, едва не сбив молодого человека в дверях, дожидавшегося своей очереди. Она не извинилась, как и он. Она вообще его не видела, не видела никого, будто ослепла.
Какой-то сердобольный дедок (Юлька определила возраст по голосу – надтреснотому и шамкающему, отдающему неприятным запахом старости), темное пятно, расплывчатый силуэт, спросил, может ли он ей чем-нибудь помочь. Юлька ответила бы в другой ситуации шуткой, но не сейчас. Ее подташнивало, быстрее хотелось на свежий воздух, вдохнуть его, оперевшись о что-нибудь устойчивое и прочное, потому что ноги слабели и гнулись, как мачты при крушении корабля. Нехватка кислорода была сродни шторму в океане. Преодолевая слабость, борясь с ней, будто антивирусная программа с червем, Юлька, наконец, оказалась на крыльце поликлиники, прислонилась к стене, пригвожденная потоком солнечного света и дуновением ветерка. Она дышала открытым ртом во всю силу легких, тем, что осталось от них, если верить медзаключению, пока не полегчало. Во всяком случае, тошнота прошла и вернулось зрение. Глаза тут же резануло солнцем, как мечом.
