- Приглядись-ка, - уже мягче произнес Улеб. Он настолько обрадовался сообщению о сестрице, что готов был расцеловать болтливого плута. - Приглядись, приглядись, не робей.
- Не помню, да воздастся тебе необъятное благо.
- А золотишко, что когда-то вымогал у меня на стольном дворе Калокира, помнишь?
- Нет. Монеты твои помню, а тебя нет. Смилуйся.
- Про бежавшего с ипподрома бойца Анита Непобедимого слыхал? Про Твердую Руку?
- Еще бы! Чтоб ему…
- Я и есть Твердая Рука.
- Чтоб ему бесконечно сиять в вечной славе! Тебе! - не моргнув, воскликнул Акакий.
Велко между тем ломал голову: для чего понадобилось Улебу тратить время на разговоры? Он привык доверять побратиму и не раз убеждался прежде, что тот не любит бросать слов не ветер, а если и ведет с виду пустую беседу, значит что-то за нею кроется, неспроста она затеяна.
Однако сейчас в перепалке с Акакием не было никакого скрытого смысла, просто Улеб невольно, как говорится, развязал язык на радостях, что нашел на чужбине сестрицу, что настал долгожданный час, что близок конец мытарствам и горестям ее и его. Велко все-таки догадался об этом и немедленно вмешался:
- Хватит вам, пустомели. Если, Акакий, не скажешь точно, где Мария, пеняй на себя. Отвечай коротко, не то пожалеешь.
Тот мгновенно вскочил, вытянул руки по швам и ответил четко, как на воинском смотре, громко и достоверно:
- Во дворце Калокира на окраине Адрианополя.
- Точнее!
- В Орлином гнезде, что на самой верхушке круглого холма.
- Где Калокир?
- Хозяин обходит казармы.
- Почему?
- Он советник, глаза и уши повелителя.
- Велика стража дворца?
- Десять оплитов и шестеро слуг, не считая поваров, виночерпиев, массажиста, музыкантов, садовника, нахлебников, прихлеба…
- Стой! Стой! - резко одернул его Улеб. - Где горница Улии?
- Какой Улии?
- Тебя спрашивают про Марию, - пояснил Велко.
- Мария наверху. Двери покоев выходят на стык лестниц.
- Кто ее сторожит?
- Я… - Вздохнул Акакий и почесал подбородок.
Улеб молвил:
- Вот что, малый, спасибо за сведения. Нам пора к ней. А тебя, не обессудь, привяжем вот к этому дереву той самой веревкой, которую ты предусмотрительно приберег. Если в чем обманул, тут и схороним красиво. Если нет, отпустим на все четыре стороны, как вернемся из города.
- Отпустили бы сразу, а? Здесь сыро и страшно, никто меня тут не любит.
- А за что же любить тебя, ненаглядный, - рассмеялся Улеб, - не за то ли, что вместе с хилиархом кинулся нас ловить?
- Я не хотел, - фальшиво захныкал Акакий, - Калокир приказал. О! Я вам, великодушные, поведаю такое о хозяине - подивитесь!
- Ну?
- Я с ним ездил в Константинополь. Что вы думаете? Он ликовал там, как подобает обласканному? Пел хвалу Иоанну, как все? Ничуть не бывало! - Акакий посмотрел по сторонам, словно опасался, что их подслушивают, и, понизив голос, доверительно продолжал: - Калокир лелеет недоброе. Да, да, поверьте, справедливейшие. В Студийском монастыре настоятелем стал Дроктон, бывший соглядатай Палатия. Только прибыл динат в столицу, сразу к иноку. Этот карлик исчадие ада. Говорят, что он якшается с Дьяволом - с красавицей Феофано. Так вот. Смертный заговор будет, ей-богу! Ведь ежели, к примеру, тайно шепчутся с Дроктоном и с бывшей торговкой Феофано - быть крови. Ох, погубят они василевса Цимисхия…
- Молодец, умница, - похвалил его Улеб и затянул потуже последний узел веревки, приковавшей Акакия к дереву, - обязательно поделись этой сказкой со своим охранником, чтобы он не уснул. Но негромко рассказывай, не тревожь сон остальных дружинников. Будешь послушным, завтра поутру побежишь к своему Калокиру.
- Мне теперь к нему путь заказан, - сокрушался Акакий. - Уберусь куда глаза глядят.
- Дело твое. Стой только смирно, покуда не развяжем.
- Давайте я проведу вас в Адрианополь, - льстиво просил Молчун, которому никак не хотелось ночевать в крепких объятиях с дуплистым, шершавым и сучковатым деревом. - Возьмите с собой, обожаемые, не пожалеете. Проведу. Меня там каждая собака знает.
- Будет тебе похваляться знакомствами, - буркнул Велко, унося свечу в шалаш, - помалкивай лучше, Молчун.
Прежде чем покинуть лагерь, Твердая Рука и Меткий Лучник коротко посовещались в своем тесном жилище, порешили пробираться в город пешком.
Те, что еще в далекой древности закладывали первые фундаменты сооружений огромной крепости среди плодородных полей и обширных пастбищ холмистой долины реки и ее живописного притока, несомненно и с полным на то основанием уповали на превосходное будущее этих мест.
Неспроста, нарекая сей город жемчужиной благословенного края, обитатели Македонии и Фракии из поколения в поколение вели бесконечную тяжбу меж собой за право называть его своим. Он рос и высился на границе двух фем, становясь все богаче и краше в чреде уходящих столетий.
