Отпрянув, я нахожу в себе силы кивнуть. Смотрю на нее во все глаза и не верю. Происходящее кажется абсурдом, игрой больного воображения. Она выглядит так же, как шесть лет назад. Так же, как в тот день, когда я ее потеряла. Ничего общего с той сумасшедшей, сломленной, изможденной женщиной, которая собирала геометрические фигуры из сот в своей камере.
— Зачем он тебя отпустил? Надо было дождаться, когда буря закончится, — тяжело вздохнув, одаривает меня ласковой улыбкой. — Хочешь я заварю горячий чай?
Непринуждённый тон, плавные жесты, искренняя забота, сквозящая во взгляде… Как ей удается сохранять спокойствие? Она разве не видит, что моя душа разнесена в ошметки? Я едва держусь на ногах, а она предлагает мне горячий чай?
— Раздевайся и садись поближе к огню. Я отойду на минуту, — скинув прямо на пол свое пальто, мама спешно ускользает в сторону кухни.
Наверное, нам обеим нужна небольшая передышка и чертов чай тоже не будет лишним. Стащив зубами толстые перчатки, деревянными пальцами расстёгиваю молнию на толстой куртку, разматываю шарф, снимаю шапку. Складываю ворох одежды на пол… рядом с белым пальто. Обувь ставлю на решетку у камина. Протягиваю окоченевшие ладони к обжигающему пламени, наблюдая, как огненные языки пляшут на почерневших углях. Рассеянно смахиваю влагу с щек. Это не слезы, нет. Просто иней тает на ресницах.
Через минуту сковавший внутренности холод отступает, кожа на лице начинает пылать, пальцы покусывает жаром. Я отодвигаюсь назад, и, наткнувшись на плетенное кресло, неуклюже плюхаюсь на сиденье.
Ненадолго прикрываю глаза, позволяя расслабляющему теплу растечься по напряженному телу. Организм незамедлительно реагирует на перепады температуры. Меня клонит в сон.
Я шла сюда, заряженная злой энергией и готовая выгрызать каждое слово правды. Не умолять, не просить, не плакать. Маленькой девочки, которая отчаянно боялась потерять свою мать, больше нет. Я ее уже потеряла и выжила, несмотря ни на что.
— Держи, — незаметно приблизившись, Мария протягивает мне термокружку с горячим ароматным чаем, и я инстинктивно обхватываю ее ладонями. — Пей маленькими глотками. Горячо.
Накрыв мои колени шерстяным пледом, она располагается в соседнем кресле. Откидывается на спинку, повернув голову в мою сторону. Кожей чувствую ее задумчивый изучающий взгляд. Не могу себя заставить посмотреть в ответ.
Словно сговорившись, мы обе храним молчание, слушая, как в камине потрескивают дрова. Я лениво смакую немного пряный вкус согревающего напитка, непроизвольно возвращаясь мыслями в далекое прошлое. Туда, где когда-то было тепло и уютно, а нежные объятия матери укрывали от всех бед, дарили покой и утешение. Но вместе с умиротворяющими воспоминаниями проходят другие, которые она запрещала мне хранить…
— Ты подмешивала мне снотворное в молоко, — нарушаю затянувшееся молчание, но не для того, чтобы обвинить или заставить оправдываться.
Я понимаю, зачем она это делала…, но не принимаю. Никогда не смогу принять. Предательство начинается с мелочей. Маленький обман порождает большую ложь. Так происходит почти всегда.
— Надеюсь, сейчас в моем чае ничего нет? — натянуто спрашиваю я.
— Только мед, лимон и немного корицы, — мягко отзывается Мария. — Снотворное было вынужденной и безопасной мерой. Твоему здоровью оно не приносило никакого вреда.
— Я должна сказать тебе за это спасибо? — не удерживаюсь от сарказма.
— Нет, — периферийным зрением замечаю, как она пожимает плечами. — Я подумала, что ты должна знать.
— Возможно, стоило еще тогда объяснить мне, что за мужчина приходит с тобой в мою спальню по ночам.
— У тебя был любящий отец. Виктор, — после короткой паузы, полным сожаления голосом произносит Мария. — А Уилл… Он — страшный человек. Поверь, милая, ты бы не захотела узнать его ближе.
— Как выяснилось Виктор был любящим отцом не бесплатно, а Уилла мне все-таки пришлось узнать ближе, — ожесточенно парирую я.
— Все в этом мире имеет цену, — философски заключает мама. — Жизнь, любовь, преданность, удовольствие, счастье… Мы всегда платим, даже не осознавая этого. Свободой, совестью, крушением надежд, разбитым сердцем. Улей в этом плане использует более простую и доступную валюту.
— Что ты такое говоришь, мам! — отчаянно вспыхиваю я, осмеливаясь взглянуть в лицо матери.
— Правду, в которую тебе так сложно поверить, — отвечает она с лихорадочным блеском в глазах. По моей спине пробегает нервный озноб, снова возвращается ощущение, что я разговариваю с сумасшедшей. — Ты можешь не подбирать слова и не опасаться, что нас кто-то услышит. Камеры отключены.
— К дьяволу эти камеры! Мне в отличие от тебя скрывать нечего. Скажи, чего ты добиваешься? — измученная внутренней борьбой, сипло спрашиваю я. — Хочешь, чтобы весь мир платил за твою сломанную жизнь и разбитое сердце? — в светлых глазах Марии расползается густая тьма. Страшная и бездонная. — Ты даже меня не пощадила! За что, мам?
