– А как же непобедимый флот, – спрашивает Нед, – гроза всех врагов?{1092}
– Я вам про это кое-что расскажу, – говорит Гражданин. – Это сущий ад на земле. Почитайте-ка в газетах про то, как избивают палками на учебных судах{1093} в Портсмуте. Какой-то тип пишет за подписью «Возмущенный».
И давай нам рассказывать про телесные наказания, как выстраивается команда и офицеры, и адмирал тут же в треуголке, и пастор со своей протестантской Библией, словом, все, чтоб присутствовать при наказании. Приводят беднягу, паренька, который вопит благим матом, растягивают на лафете орудия, привязывают.
– Отбивную и дюжину горячительного, – говорит Гражданин, – так это дело называл старый бандит сэр Джон Бересфорд{1094}, ну а теперешние Кромвели это прозвали морской обычай.
Джон Уайз вставляет:
– Обычай, что достойней уничтожить{1095}, чем сохранять.
А тот дальше рассказывает, как там выходит судовой инструктор с длинной тростью, размахивается и пошел сдирать шкуру с бедного малого, пока тот не наорется до хрипоты убивают.
– Вот вам славный британский флот, – говорит Гражданин, – который властвует над землей. Эти герои, что никогда не будут рабами{1096}, у них единственная наследственная палата{1097} на всем божьем свете, а все земли в руках у дюжины надутых баронов да боровов, ни в чем не смыслящих, кроме псовой охоты. Вот она, их великая империя, которой они так бахвалятся, – империя рабов, замордованных и трудом и кнутом.
– Над которой никогда не восходит солнце, – вставляет Джо.
– И вся трагедия в том, – продолжает Гражданин, – что сами они в это верят. Несчастные йеху в это верят.
Веруют во кнута-отца{1098}, шкуродера и творца ада на земле, и в Джека-Матроса, сына прохожего, его же зачала Мэри-шлюха от несытого брюха, рожденного для королевского флота, страдавшего под отбивною и дюжиной горячительного, бичеваного, измордованного, и завывавшего аки зверь, и восставшего с койки на третий день по предписаниям, и пришедшего в порт, и воссевшего на своей драной заднице, покуда не отдадут приказ и не потрюхает он опять вкалывать ради куска хлеба.
– Но ведь разве, – ввязывается Блум, – дисциплина не везде одинакова? Я хочу сказать, разве у вас не было бы то же самое, если бы вы против силы выставили свою силу?
Ну что я вам говорил? Не пить мне этого портера, если он и до последнего издыхания не будет вам доказывать, что черное – это белое.
– Мы выставим силу против силы, – говорит Гражданин. – У нас есть великая Ирландия за океаном{1099}. Их выгнали из родного дома и родной страны в черном сорок седьмом году. Их глинобитные лачуги и придорожные хижины сровняли с землей, а в «Таймсе» радостно возвещали трусливым саксам, что скоро в Ирландии останется не больше ирландцев, чем краснокожих в Америке. Паша турецкий и тот прислал нам какие-то пиастры. Но саксы нарочно старались задушить голодом нацию, и хоть земля уродила вдосталь, британские гиены подчистую скупали все и продавали в Рио-де-Жанейро. Крестьян наших они гнали толпами! Двадцать тысяч из них распростились с жизнью на борту плавучих гробов. Но те, что достигли земли свободных, не позабыли земли рабства. Они еще вернутся и отомстят, это вам не мокрые курицы, сыны Грануйл, заступники Кэтлин-ни-Холиэн.
– Совершенно справедливо, – снова Блум за свое, – но я-то имел в виду…
– Да мы уж давно этого ждем, Гражданин, – Нед вставляет. – Еще с тех пор, как бедная старушка нам говорила, что французы у наших берегов{1100}, с тех пор, как они высаживались в Киллале.
– Верно, – говорит Джон Уайз. – Мы сражались за Стюартов, а они предали нас{1101}, с головой выдали вильямитам. А вспомните Лимерик и нарушение договора на камне. Наши лучшие люди проливали кровь за Францию и Испанию, дикие гуси. Одна битва при Фонтенуа чего стоит! А Сарсфилд, а О’Доннелл, герцог Тетуанский в Испании, а Улисс Браун из Камуса, фельдмаршал в войсках Марии Терезии. Но что мы хоть когда-нибудь получили за это?
– Французы! – фыркает Гражданин. – Компашка учителей танцев! Как будто сами не знаете. Для Ирландии цена им всегда была грош ломаный. А нынче они из кожи лезут, устраивают entente cordiale[201] с коварным Альбионом, вроде обедов Тэй Пэя{1102}. Первые смутьяны Европы, и всегда ими были!
– Conspuez les Français[202], – говорит Ленехан, прибирая к рукам кружечку пива.
– А взять пруссаков и ганноверцев{1103}, – Джо поддакивает, – мало что ли у нас сидело этих бастардов-колбасников на троне, от курфюрста Георга до этого немчика и старой суки со вспученным брюхом, что околела недавно?
И, убей Бог, мы все там полегли со смеху, как он изобразил нам про эту старушку Вик{1104} в розовых очках, мол, что ни вечер, она в своем королевском дворце глушит нектар и амброзию кувшинами, а как упьется до поросячьего визга, тут ее кучер загребает в охапку и плюхает как мешок в постель, а она его дергает за баки да распевает допотопные песенки про Эрен на Рейне и приди туда, где выпивка дешевле.
– Ну что ж! – говорит Дж. Дж. – Зато теперь у нас Эдуард-миротворец.
