Маргарита, разумеется, восприняла предостережения отца с недоумением и отнеслась к ним, как к причудам. Быстро нарядившись, она чмокнула Виктора Станиславовича в щеку и упорхнула. Тот же долго не мог избавиться от чувства тревоги, постоянно смотрел на часы и несколько раз набирал номер сотового Маргариты. Та, конечно, не отвечала — видимо, просто не слышала за музыкой и разговорами. Конышев даже достал из бара бутылку коньяка и выпил в общей сложности граммов триста — очень приличную для него дозу. Но никакого опьянения и долгожданного покоя не наступало. Он долго не мог заснуть, ворочался, вставал, снова наполнял рюмку и, только когда в двери в четвертом часу забрякал ключ и на пороге появилась чуть усталая и под хмельком, но вполне довольная Зажигалка, смог наконец провалиться в тяжелый сон. Наутро мучила головная боль и сухость во рту, в офис Конышев приехал лишь к полудню. Потом, за рабочими делами, он немного забылся, а вскоре вся эта неприятная история стерлась из памяти. Альбина больше не докучала ему своими визитами и звонками, и Виктор Станиславович окончательно пришел к выводу, что это были пустые угрозы обиженной женщины…
— А теперь, значит, вы так не считаете? — спросил Гуров, после того как Конышев наконец умолк. — Раз так подробно мне все это изложили…
— Не знаю, — медленно ответил Виктор Станиславович. — Я просто счел своим долгом упомянуть об этом.
Гуров постучал согнутым пальцем по подлокотнику кресла и задумчиво произнес:
— Но вы же не хотите сказать, что ваша жена, дабы насолить вам, решила убить свою собственную дочь?
— Нет-нет, конечно! — испуганно замахал руками Виктор Станиславович. — Альбина, конечно, женщина весьма… невысоких моральных качеств, но она все же не чудовище! Просто… Просто мне вдруг вспомнились ее угрозы, и все!
— Ох, что-то вы темните, Виктор Станиславович, темните! И, вообще, рассказали мне не все. Кое-что скрыли вы от меня, Виктор Станиславович.
У Конышева забегали глаза. По всей вероятности, он скрыл от Гурова достаточно нелицеприятных фактов и сейчас пытался понять, что именно полковник имеет в виду.
— Я вам помогу, — кивнул тот. — Вопросов у меня к вам накопилось много, и сейчас мы будем последовательно получать на них ответы. И первый вопрос касается прошлого вашей дочери. Вы тут упоминали о детской комнате милиции, так?
Конышев вздрогнул, потом осторожно качнул головой.
— Ну, взятие на учет в инспекции по делам несовершеннолетних — это еще не самое страшное, что может произойти с подростком, — продолжал Гуров. — А вот уголовное преступление, совершенное уже по достижении совершеннолетия, — куда круче. Вы, наверное, знаете, что, вообще-то, возрастом, с которого начинается уголовная ответственность, считается восемнадцать лет. Но есть ряд преступлений — точнее, их двадцать, — за совершение которых предусмотрена ответственность уже с четырнадцатилетнего возраста. Это, без сомнения, тяжкие преступления, совершенные с умыслом. К ним относится, к примеру, убийство, изнасилование… — Перечисляя, Гуров продолжал следить за лицом Конышева, которое менялось на глазах. — Но это не ваш случай, к счастью. Однако разбой — тоже тяжкое преступление. А вашей дочери на момент его совершения было уже почти семнадцать лет…
Конышев продолжал молчать, только вибрирующие желваки на скулах выдавали состояние крайнего волнения. Гуров достал из портфеля папку, раскрыл ее и зачитал:
— Дело номер сто двадцать восемь. Двадцать пятого мая две тысячи восьмого года в доме предпринимателя Соломатина было совершено ограбление. Проникнув в дом, преступник похитил у Соломатина деньги на сумму пятьдесят тысяч рублей, а также на сумму шесть с половиной тысяч долларов, дивиди-проигрыватель, драгоценности общей суммой девяносто восемь тысяч рублей, меховую шубу, принадлежащую его супруге… Всего похищено имущества на сумму триста сорок восемь тысяч рублей. — Он оторвал взгляд от папки и посмотрел на Конышева. — Дальше читать?
— Не надо! — хрипло ответил Виктор Станиславович, махнув рукой. Он тяжело дышал, щеки его набрякли и повисли, и весь его вид сейчас напоминал собаку бульдожьей породы. — Зачем вы мне это говорите? Моей дочери больше нет! Ее нет! И неважно теперь, какая она была! Неважно все, все неважно, потому что ее нет! — Громко выплеснув эти реплики, Конышев сжал виски, пытаясь взять себя в руки. Потом, уняв дрожь в голосе, добавил уже ровнее: — И могу сказать, что мне тоже неважно все это, потому что это моя дочь. Хорошая она или плохая, я все равно ее люблю.
— Я отлично вас понимаю, Виктор Станиславович, — кивнул Гуров. — Возможно, вы и правы в своей безусловной любви к вашему ребенку и готовности защищать его до конца, что бы он ни сделал. И я вам говорю об этом вовсе не для того, чтобы показать, какой ваша дочь была незаконопослушной, или сделать больно — это вообще удел жестоких детей из детского сада. Я это говорю для того, чтобы помочь вам же. Я хочу разобраться вместе с вами и понять, имеет ли отношение эта история к тому, что происходит с вами сейчас.
