Она подошла к нему тихо, как словно охотящийся хищник подкрадывался к своей смотрящей не туда, куда надо, добыче.
– Оплачиваем проезд.
Федор уже прокрутил в голове эти слова – точь-в-точь эти же самые. Словно кодовую фразу города-автомата, как часть того самого языка, на котором написан город, в котором есть эти «маладые люди», «кто последний в очереди?», «как дела?», «хочешь заработать?», «телефон интересует?» или «ты с какого района?». И, конечно же, он не отреагировал, даже не дернулся на знакомую каждому фразу, на которую его, как и каждого из нас, научили дергаться и реагировать.
Контролерша еще некоторое время постояла возле него, а потом, когда автобус крепко качнуло, наконец-то развернулась и ушла. «Может, я все же оставил какие-то незамеченные знаки, раз она меня не проигнорировала, а увидела?» – подумал про себя Стрельцов. Он оглядел себя целиком, но вид у него сегодня обычный, и никаких таких лишних знаков на одежде не виднелось.
Он вышел на седьмой остановке, плохо понимая, куда едет и зачем. Просто увидел из окна многочисленные скопления народа, в столь ранний час заполонившие всю Тверскую площадь, и решил смешаться с толпой, пока не стало поздно. И лишь он спустился с последней ступеньки последней двери автобуса, в переднюю дверь вошли двое. Один высокий, мускулистый, в черной кожаной куртке и темно-синих джинсах с многочисленными – часто декоративными – кармашками, – модных в нулевые годы. Другой попроще, в длинном сером плаще не по сезону поверх делового костюма, и несколько полноват. Те самые, что поджидали его дома, и от которых пришлось бежать.
Они показали водителю какое-то удостоверение, после чего у водителя проснулись модели поведения его далеких предков из Бухарского царства, и он принялся что-то объяснять, приняв подчиненную позу и начал интенсивно кивать головой, словно извиняясь за сам факт своего существования.
Другой человек, высокий, показал ему фотографию, распечатку на цветном принтере.
– Он ехал в вашем автобусе?
Водитель принялся рассматривать фотографию, а жестом одновременно подзывать контролершу.
– Не помню, не помню, – повторял он, обильно кивая головой.
Вскоре подошел и кондукторша. Повернувшись к ней, водитель переменился в лице и принял величественную, повелевающую позу, словно в один миг у него в голове перещелкнул набор ролей – социальных костюмов – которые он «одевал» перед разными людьми. И словно это уже другой человек, не напакостивший ребенок, а величественный взрослый, по отношению к которому напакостивший ребенок – кондукторша.
– Зина, – пробурчал он уверенным басом, – видела этого юношу в салоне?
Та взглянула на фото, потом зажмурилась, отерла глаза и снова взглянула.
– Нет вроде.
На фото красовалась фотография Федора Стрельцова из социальных сетей.
– Мы знаем, что он ехал в этом автобусе. Свидетели дали номер. Где он вышел? – произнес полноватый.
– Нет, не помню, – упорствовала Зина.
Тот, что в кожаной куртке, прошел вглубь салона и, вернувшись ко второму ряду сидений, указал на места рядом с теми, где сидели две женщины с чемоданами.
– Тут он ехал? – уточнил высокий.
Водитель отрицательно покачал головой.
– Когда уже поедем?! – крикнул кто-то с дальних мест.
Народ уже начал собираться и покидать автобус.
Высокий прошел дальше, Зина направилась следом за ним.
– Здесь?
– Нет, тут высокий молодой человек сидел. спал. Блондин, совсем не похож.
– А там?
– Там старушка какая-то. Я ее пожалела, даже денег не взяла. С моей матерью одного возраста.
– А на тех местах, над колесами?
– Мать с ребенком. уставшая.
– И в конце никого?
– Да в конце бомжи какие-то вроде были. не помню.
Смутно в голове у Зинаиды всплыло что-то вроде того, будто бомжи были не во множественном числе, да и вроде бы не такой уж и бомж, но она благоразумно промолчала, так как не смогла поверить, будто не запомнила пассажира – с ее-то профессиональной памятью на лица!
– Точно не видели? – уточнил снова полный человек.
– Мамой клянусь, не было его! – повторил водитель, интенсивно кивая головой.
Вся Тверская площадь представляла собой один большой палаточный лагерь. Однотипные квадратики палаток, растворенные в людской массе, сверху покрасили золотой краской. Золото – концептуальный цвет протеста. Он виднелся нынче повсюду: на транспарантах, настенных граффити «Воротилов – наш президент», на телеэкранах и листовках. Словно насмешкой при этом звучали слова оппозиционеров о том, будто страна нищая, и народу в ней живется еще хуже, чем до Дракона.
Федор неторопливо прошелся вокруг лагеря по периметру, насколько это позволял нескончаемый людской поток, движущийся по Тверской площади и помимо протестующих. На одном из входов в лагерь он замешкался, и группа оппозиционеров, раскрашенных в золоте, втолкнула его за периметр, оттеснив к одной из палаток и небольшой импровизированной сцене из алкогольной тары с настилом. На сцене стоял человек в пальто, явно не из числа протестующих.
