— Фу, слава богу, — глубоко вздохнул Дмитрий Иванович, — недаром говорят, что в жизни нужно пройти три главных испытания: огонь, воду и медные трубы. Вот эти самые трубы пострашнее первых двух будут. Многие, ох многие свои головы от радостей небывалых теряют, когда их начинают чествовать…
— Так ведь не просто так, а за дело, — перебил его сын.
— Знаешь, что я тебе скажу, не все дела мною еще переделаны, и если после каждого начнут вот так на тебя кидаться и ждать, что ты всех их обнимешь, перецелуешь, доброе словечко обронишь, точно голова кругом пойдет, обо всем на свете забудешь.
— Ладно скромничать… Не так часто тебя и чествуют, радовался бы, — с легким осуждением ответил Владимир.
— Да я и так радуюсь, разве не видно? Что жив остался, а то могли на части порвать, на кусочки. Вот тут вся бы моя слава и кончилась.
Но Владимир, хорошо знавший отца, видел, что ему приятно пусть и такое проявление чувств, к которому он действительно не привык. Ему чаще приходилось отстаивать свою точку зрения, а особенно открытия, которые он делал, а коллеги не желали признавать. И теперь он действительно перестал ждать признания, и эта беснующаяся толпа была для него в новинку, непривычна.
«А ведь настрой этих людей против любого, и тогда они кинутся на тебя и точно порвут тебя на части и будут считать себя правыми», — подумал он, но отцу ничего говорить не стал, не желая лишать его доброго расположения духа.
…В имении Боблово, которое много лет назад купил Дмитрий Иванович и все переделал здесь на свой лад, их ждали съехавшиеся друзья, желавшие отметить благополучный полет Дмитрия Ивановича и услышать от него, что называется, из первых уст рассказ обо всех приключениях.
Тут был его давний товарищ и ровесник Константин Дмитриевич Краевич, создавший своими руками несколько измерительных приборов, Илья Ефимович Репин, глубоко почитавший ученого и не раз обращавшийся к нему за советом для изготовления новых пигментов для живописи, и непременный Архип Иванович Куинджи, настойчиво проявлявший знаки внимания к жене Менделеева, Анне Ивановне, которая, впрочем, делала вид, что не замечает их. Менделеева это мало занимало, но он иногда подшучивал над другом, отчего тот обычно смущался, начинал отнекиваться, а потом все же признавался, что если бы не хозяйственные заботы, то из Анюты, как он ее называл, получился бы великолепный художник, и Дмитрий Иванович должен помнить об этом и ценить ее жертвенность.
Сама Анна Ивановна с двухгодовалыми близнецами находилась в соседней комнате и, видимо, не слышала, или сделала вид, что не слышала, как вошли муж и его сын, который после развода Менделеева с первой супругой, его матерью, решил жить с отцом. Анна Ивановна этому не противилась, зная, что голос ее не будет услышан и принят во внимание, а потом привыкла, что во время частых заграничных отлучек мужа рядом находится близкий человек, к которому всегда можно обратиться за помощью.
У них с Дмитрием Ивановичем родилось уже четверо детей, и у нее не всегда хватало сил уделять всем внимание. Да муж не особенно и настаивал на этом, тем более что в последнее время меж ними наступила непонятная отчужденность, которую ни тот, ни другой не спешили преодолеть.
Первыми к отцу бросились старшая Люба, а за ней и Иван, ожидавшие, как обычно, подарков, как это у них было заведено после возвращения отца из поездки. Но он, подхватив их на руки, лишь расцеловал и никаких подарков не последовало, а потому они, недовольные, тут же убежали обратно в детскую и в гостиную, где собрались взрослые, выходить больше не желали.
Наконец появилась и сама Анна Ивановна, церемонно подставила щеку для поцелуя, приняла у Дмитрия Ивановича верхнюю одежду и негромко спросила:
— Как все прошло? Я очень переживала…
— Началось худо, едва взлетел, а закончилось еще чище, чуть мужики на вилы не подняли. Приняли меня то ли за бомбометателя, то ли за беглого каторжника, едва успокоил их…
— Не может этого быть! — всплеснула она руками.
Гости, с которыми Менделеев успел, еще не сняв с себя пальто, торопливо поздороваться, тоже всполошились.
— Что за мужики? Что за вилы? — с удивлением спросил Краевич. — Надо об этом в полицию заявить, нельзя так оставлять.
— Наши мужики все могут, философски заявил Репин, — однажды меня тоже чуть не побили, за вора приняли.
— Подожди, Илья, знаем мы твои байки, до утра можешь рассказывать, пусть Дмитрий Иванович поделится впечатлениями, мне тоже интересно услышать, — остановил его сидевший чуть отдельно от остальных Куинджи.
