Менделеев заставил себя дослушать чтеца, чей голос и настроение вполне соответствовали смыслу читаемых строк. Стихи произвели на него неплохое впечатление. Некоторые строки были написаны, будто специально про него самого.
— Знал я одного Аксакова, — произнес он рассеянно, — неужели это действительно он? Нет, не верю, тот был и вовсе не поэт… А ведь как верно сказано: «На тяжесть общего труда». Точнее и не сказать… Вы о каком Аксакове вспомнили, — поинтересовался Анцеров, — верно, о стороннике спиритизма? Нет, тот, насколько мне известно, стихов не писал, я же читал стихотворение одного его родственника — Ивана Аксакова. В роду Аксаковых было много талантливых литераторов.
— Если честно, то я слабо разбираюсь в поэзии. Не мое. Проза понятнее, а стихи, на мой взгляд, что-то неуловимое, словно дым в небесах. Вроде красиво, а в чем смысл, не сразу поймешь. Скажите, а вам не приходилось встречать стихи такого поэта: Александр Блок. Не слышали?
Анцеров отрицательно покачал головой:
— Увы, не знаю такого. Но обязательно поинтересуюсь. А вы говорили, что вроде как не понимаете поэзию… И вдруг знаете тех, кто даже мне, человеку интересующемуся ею, неизвестен.
— Да просто их семейство соседствует с моей Бобловской дачей. Внук моего друга, Сашка Блок, чуть не с детства стихи пишет. Думал, может, стал и здесь известен. Нет, и ладно. А так, на вид приятный молодой человек, за дочкой моей вроде как ухаживает, может, что у них и срастется. А знаешь что, братец, ты, случаем, из Гоголя помнишь чего? Я еще совсем молодым человеком встречался с ним в московском доме дядюшки моего, когда мы с матушкой и сестренкой моей в столицу ехали. Очень странным человеком он мне показался… Но ведь как пишет! Вроде хохол, а лучше многих наших русаков словом владеет, может, припомнишь, что?
Анцеров не растерялся, широко улыбнувшись, предложил:
— Как не знать, зачитывался в детстве. — И начал читать чистым, хорошо поставленным голосом:
— Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи. Всмотритесь в нее. С середины неба глядит месяц. Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее. Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете…
Менделеев слушал, чуть полузакрыв глаза, положив одну ногу на другую, а руками уперевшись в диванные подушки, и, казалось, сейчас он где-то далеко-далеко, и думает о чем-то своем, тайном…
Фелицитата Васильевна сидела, откинувшись на спинку кресла, при этом лицо ее помягчало, исчезла былая сосредоточенность, расправились многочисленные морщинки, и вся она как-то помолодела.
Когда Анцеров закончил читать отрывок, Дмитрий Иванович встал с дивана, приблизился к нему, притянул к себе и поцеловал в обе щеки.
— Спасибо, дорогой ты мой, утешил, лучше и придумать нельзя, будто дома побывал, все, пора заканчивать, пойду отдыхать, если позволите.
— Иди, миленький, иди, — напутствовала его хозяйка, — Глафира проводит в спаленку, а я еще посижу, поговорим с Николаем Павловичем.
Менделеев, оставшись один, погрузившись всем телом в специально для него приготовленную перину, еще долго не мог уснуть и думал: «Вот ведь Сибирь какой стала, кто бы мог подумать, что из дикой страны превратится в совсем иную, чем раньше была. Даже уезжать отсюда не хочется… Пожил бы здесь годик- другой, глядишь, тут можно быстрее народ организовать на добрые дела. И получится, не то, что там, в России, где на каждое хлебное место трое человек кидаются. А здесь ширь, простор, занимайся, чем душа пожелает…»
С этими мыслями он и уснул. И снились ему плывущие по Иртышу новые пароходы, мосты, железные дороги, электростанции и счастливые лица сибиряков.
На другой день он проснулся с первыми лучами солнца, торопливо оделся и потихоньку, чтоб никого не разбудить, пробрался к выходу. Там наткнулся на спящего швейцара, пояснил, что желает прогуляться, а выйдя на улицу, быстро сориентировался и отправился прямиком на Большую Болотную улицу, откуда он когда-то уезжал в столицу после окончания гимназии.
Без труда нашел знакомую с детства улицу, но, сделав по ней несколько шагов, в растерянности остановился, не увидев на старом месте родного дома. Он подслеповато прищурился и среди высоких зарослей лопухов и крапивы рассмотрел обгорелые бревна и остатки почерневшей печной трубы.
