— Не посмеешь, — раздался все тот же голос, — мы их мигом отвадим, тут наша земля, против нашей воли не посмеешь.
— Кончайте, братцы, — поднял руку вверх Менделеев, — я к вам за столько лет в гости приехал, а вы меня так встречаете. Неужто потом обиды свои высказать не сможете? Я вам не мировой судья, рассудить не берусь. Ладно, забираю старичков с собой, пойдем в школу, посидим там, может, и угостят чем, а потом общую фотографию сделаем. — И он смело зашагал в сторону приземистого здания, где уже более полувека размещалась школа для крестьянских детей.
Вслед за ним покорно засеменили знакомые ему по детским годам старики, чувствовавшие себя неловко, словно их в чем-то уличили. Менделеев, оглянувшись на них, заметил это и подумал: «Значит, есть еще совесть у людей. Фабрику и дом родительский не иначе как кто-то из их родни поджигал, о чем им наверняка известно. Но ведь ни за что не скажут, да и мне допрос вести не резон».
В некогда милых Аремзянах Дмитрий Иванович пробыл недолго, тем более что погода хмурилась, и, попив со старичками чаю, они сфотографировались на крыльце церкви и на этом распрощались.
Чуть отъехав от деревни, он обернулся, мысленно прощаясь с памятными местами, понимая, что вряд ли еще когда ему придется здесь побывать, и так до конца не понял, получил ли он радость от встречи со своими ровесниками или, наоборот, встреча с ними вызвала в его душе какие-то темные, запрятанные в глубине души воспоминания, когда он еще мальчишкой мало обращал внимание на материнские хлопоты, а больше думал о своих собственных развлечениях.
И время тогда летело незаметно: только проснулся, выпил стакан парного молока, съел краюху хлеба, а ему уже свистят деревенские мальчишки, зовут в лес или на рыбалку, и он, ничего на сказав матери, убегал на весь день. Может, в этом и заключалось счастье, когда ты не обременен никакими иными заботами, кроме своих собственных, и время летит так стремительно, что не успеваешь оглянуться, а уже вечер. Но уже потом, с возрастом, складывая кусочки своих детских воспоминаний. Теперь он ясно представил, насколько нелегка была ноша его дорогой матери, взвалившей на себя управление фабричными крестьянами, сбытом посуды, спорами с перекупщиками при беспомощном полуслепом муже.
А ведь все началось, как ему позже рассказывала старшая сестра, чуть ли не с момента его рождения… Вспомнились рассказы сестры о том, как Иван Павлович Менделеев, прослуживший директором тобольской мужской гимназии долгие годы, в преклонном возрасте неожиданно начал слепнуть. Пришлось подавать в отставку и жить на его крохотную пенсию, которой едва хватало, чтобы сводить концы с концами.
Брат Марии Дмитриевны Менделеевой, живущий в Москве, написал, что нашел доктора, который берется сделать операцию и вернуть Ивану Павловичу зрение, и он поехал, взяв с собой в качестве помощницы одну из старших дочерей.
Операция прошла успешно, но на службе его не восстановили. А еще до этого Мария Дмитриевна взяла в конфессию у брата Аремзянскую стекольную фабрику. Вначале ей казалось, что она быстро наладит производство, найдет себе верных помощников и за счет продажи изготовляемой посуды сумеет обеспечить себе безбедное существование. Поэтому на несколько лет вся семья, кроме отца, служившего тогда еще в гимназии, перебралась в Аремзяны, где для детей была воля и раздолье, а для Марии Дмитриевны настоящая каторга. Крестьяне своевольничали, могли не выйти на работу, загасить печь, в результате производство надолго вставало, отчего убытки были огромные, но виновных трудно было сыскать, все отнекивались, показывали пальцами друг на друга, и приходилось все начинать сначала.
Да и что толку, даже если бы и нашли кого? Все одно, найти других рабочих не представлялось возможным и приходилось мириться с теми, что были. Именно тогда Мария Дмитриевна вместо старой обветшалой церкви выстроила новую, насобирав денег по знакомым и вложив немало своих. В Аремзяны потянулись крестьяне с соседних деревень: кого крестить, кого венчать, а кого проводить в последний путь. На зиму производство замирало, а через пять лет все семейство вернулось обратно в город, в дом их зятя Капустина. Денег купить свой дом у них попросту не было.
Но при этом Мария Дмитриевна и оттуда как могла руководила фабрикой в надежде заработать хоть какие-то деньги. А для этого требовалось многое: где-то продать ту посуду, что изготовили за лето, отправить обозы в Тюмень, в Омск, в Ирбит, на ярмарку. Но за раз продать все, что привезли с собой, было просто немыслимо. Поэтому приходилось сбывать за полцены, а то и вовсе за копейки.
Он помнил частые материнские слезы, когда нечем было расплатиться с мастерами и ей приходилось брать деньги в долг, под проценты, лишь бы не остановилось производство, не разбежались рабочие. При этом она не теряла присутствия духа, у них в доме постоянно были гости, говорили о музыке, о живописи, покупали книги, пополняя и без того обширную библиотеку, доставшуюся ей от родителей.
