– Христианское учение должно быть пересмотрено с помощью философии Платона. Задача сей науки – подготовить душу к божественному откровению. Божественный Логос, как эстафета, перешёл от Трисмегис-та и Зоратустра к Платону, а затем к Иисусу Христу.
– Означает ли это, что есть единая для всех истина? – спросил Лоренцо Медичи.
Он стоял поодаль, в тени галереи, прислонясь плечом к колонне. Лучи заходящего солнца едва касались его.
– Ты прав, Лоренцо, – живо обернулся к нему Марсилио, – истина едина, но люди не могут осознать это и создают разные религии. Душа – связующее звено между высшими и низшими уровнями. Поскольку материя – низший уровень, то душа является госпожой для тела.
Леонардо собрался возразить, но не успел – Боттичелли опередил его.
– Марсилио, а что, по-твоему, есть любовь? – волнуясь и краснея, как девушка, спросил Сандро, давно и безнадёжно влюблённый в первую красавицу Флоренции Симонетту Веспуччи8 – жену Марко Веспуччи, друга детских лет Сандро. Божественная Симонетта уже несколько лет недосягаемой звездой сияла на небосклоне его жизни.
– Всё в мире от Бога и всё вернется к нему. Надо любить Бога во всех вещах, чтобы стать возлюбленным им. Только любовь придаёт хаосу форму.
– Но какова природа человеческой любви? – полюбопытствовал поэт Томмазо Бенчи.
– Платон говорил, что «любовь слишком горькая вещь, поскольку любящий умирает, отдавая другому душу, но при этом возрождается в душе другого. Ибо тот, кто жертвует собой, обладает другим, продолжая обладать собой»9.
– А какова же роль Эроса? – не отступал Бенчи.
– Конечная цель любви – красота. Любовь эротическая есть желание обладать красотой, жажда прекрасного в теле.
– А красота? Как постичь её? – воскликнул Сандро.
– Красоту души мы постигаем разумом, а красоту тела с помощью слуха и зрения. Все остальные чувства связаны с вожделением, – широко улыбнулся Фичино.
– Платон пишет о двух Венерах: земной и небесной. Значит ли это, что и любовь он разделяет на земную и небесную? – вступил в разговор поэт Полициано, посвятивший поэму любви Орфея к мальчику.
– А скажи-ка нам, друг Марсилио, в кого всё-таки следует влюбляться? – помигнув Полициано, поддержал его Джулиано Медичи.
– Верно то, что женщины легко пленяют мужчин, однако легче это сделать тем, кои имеют некоторые мужские свойства. Из мужчин же никто так скоро не обвораживает нас, как те, которые являются сангвиниками и отчасти холериками, имеют большие глаза, серые и светящиеся, особенно же, если они живут непорочно, – фривольно улыбнувшись, ответил Фичино.
Подняв с серебряного подноса эфиопа кубок, он опять устремил взгляд на Леонардо, пригубив вина, произнёс:
– Природа одних такова, что они любят женщин, другие – мужчин и притом юных, потому как у юношей сильнее и острее ум. Природа души лишена зрения. Она не различает полов, но по природе своей пробуждается всякий раз, видя прекрасное тело.
– Но что же более достойно? Любить самому или быть любимым? – это опять Джулиано Медичи. Он совсем не похож на брата и давно снискал себе имя первого любовника Флоренции.
– Чтобы быть любимым, надо любить самому, – ответил Фичино и воскликнул пылко: —Всякая страсть благородна, и праведен всякий влюблённый!
– Марсилио, а бывает ли любовь бесконечной? – допытывался Боттичелли.
– О какой любви ты говоришь, Сандро? Если о вульгарной и чувственной, то чаще всего она заканчивается, когда достигнута цель, а если о возвышенной, то она не ограничивается никакими пределами и, бесспорно, бесконечна.
– Думаю, что человеческая любовь бывает дружественной, родственной и плотской, – вступил в разговор Лоренцо Медичи, – но в основе каждой лежит любовь к себе. Разве не стремимся мы к собственной пользе в привязанности к ближнему, преследуя лишь собственный интерес?
– Даже к родным детям? – удивился Бенчи.
– Но разве не через них мы хотим достигнуть собственного бессмертия? – вопросом ответил ему Лоренцо и удалился. Пройдя под аркадой Сан-Антонио в сопровождении верного Полициано, он скрылся в капелле Медичи.
Домой, в боттегу Вероккьо, Леонардо возвращался весьма смущённый свободными суждениями Марсилио, но ещё более – его игривыми взорами, от коих по позвоночнику бежали мурашки, к лицу и чреслам приливал жар, а ноги делались ватными. От одних только мыслей.
МОСКВА. ИЮЛЬ 1980 ГОДА.
ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА
Он долго искал её под другой фамилией, но первый же студент в вестибюле института, посмотрев распечатку фотографии, охотно сообщает ему:
– Богуславская Елизавета Андреевна. Факультетская терапия. Второй этаж, налево по центральной лестнице.
