– А помнишь, когда-то давно ты спросил, знаю ли я живописца по имени Леонардо да Винчи, а я не знал, что тебе ответить? Но сейчас я говорю тебе: да! Знаю! Вот он стоит перед нами, – прищурил и без того крохотные глаза. – Может, в этом есть и моя заслуга? Леонардо, – продолжал он, и голос его зазвучал возвышенно, – больше мне нечему тебя научить. В живописи ты превзошёл меня.
Вероккьо взял с мольберта кисть и нарочито театрально (режиссёр всех праздников во Флоренции!) преломил её о колено.
Леонардо покраснел от неожиданной похвалы учителя, по обыкновению скупого в выражении чувств. Слова Маэстро были ему приятны, но дабы скрыть неловкость, он со смехом, подражая хрипловатому голосу Вероккьо, обратился к Боттичелли:
– Сандро, ты так и не объяснил нам, почему у тебя предметы второго плана кажутся меньше предметов третьего плана.
Все рассмеялись.
– А как ты будешь подписывать свои работы? – спросил Вероккьо, размашисто черкнув имя в левом нижнем углу картины.
Сей вопрос смутил Леонардо. Он не думал прежде об этом. Люди дали ему имя, и он отзывался на него, посему как не помнил прежнее, а женщина из прошлого, что так часто приходила во сне, только улыбалась и молчала.
Много лет назад, когда он только начинал обучение в боттеге, в памяти всплыло неизвестное ему доселе имя – Леонардо да Винчи, кое (и сомнений на сей счёт не было) носил величайший живописец. Он захотел увидеть картины оного, но Вероккьо только глянул с удивлением из-под кустистых бровей и задал ему в тот день черновой работы более, чем обычно.
А Леонардо тогда подумал: ежели многие прибавляли к имени название мест, откуда были родом, то, стало быть, и он может называть себя Леонардо да Винчи?
Но подписывать этим именем работу не решился. Только в нижнем углу оставил силуэт взлетающей птицы.
От размышлений его отвлёк Боттичелли, предложив пойти вечером в сады Сан-Марко, где собирались поэты и философы из Платоновской академии. Сандро часто бывал там, и Леонардо давно желал войти в круг друзей Медичи. Он даже приобрёл книгу Марсилио Фичино2 «О бессмертии души».
– Марсилио написал «Комментарий на «Пир» Платона». Сочинение своё назвал «De amore», – сообщил Сандро.
Внутренние дворы монастыря Сан-Марко – прекрасные сады, галереи коих украсил античными скульптурами дед Лоренцо – Козимо. Арочные своды покрыл фресками великий Гоццоли3. Здесь собирались философы и поэты Флоренции, и Леонардо чуть оробел – он не был знаком со всеми собравшимися. Из мраморных ниш следили незрячие глаза римских императоров.
В центре сада под сенью ливанского кедра уже немолодой Марсилио Фичино с седыми висками, но худощавый, подобно юноше, в белой тоге, ниспадавшей красивыми складками на грудь, оголяя правое плечо, оживлённо беседовал с Джулиано Медичи. Заметив поэтов Кристофоро Ландино4 и Томмазо Бенчи5, прогуливающихся по галерее, Леонардо захотел направиться к ним, но Сандро увлёк его в другую сторону – к Лоренцо Медичи, за которым, как всегда, неотлучно следовал поэт Полициано6.
– Лоренцо, это Леонардо, – представил его Боттичелли. Подумав, добавил: – Живописец.
– Леонардо? Ученик Вероккьо? – живо переспросил Лоренцо.
– Свободный живописец. Член гильдии Святого Луки и помощник мессере Вероккьо, – сдержанно поправил Леонардо.
Малорослый Лоренцо Медичи в струящейся римской тоге до пят и сандалиях на плоской подошве не доставал Леонардо даже до плеча. Оттого, что голова его была чуть запрокинута, взгляд казался приниженным.
«Посему и заторопился отойти немедля», – догадался Леонардо.
К нему подошёл священник Джорджио Веспуччи, но едва успели обменяться приветствиями, как Фичино начал диспут, и все взоры оборотились к центру сада – на него. Марсилио – под кедром, украшенный лавровым венком, был подобен Цицерону, или Демосфену, или весталке-девственнице.
– Прежде всего – познай свою душу. Будучи посредницей между всеми вещами, она дозволяет познавать мир, – так начал он, – а сие и есть главное занятие человека мыслящего. Знаешь ли ты свою душу? – внезапно обратился он к Леонардо, указуя перстом.
– А знаешь ли ты, откуда она входит и откуда выходит? Может через то же самое отверстие? – тонко выкрикнул, кривляясь паяцем, Луиджи Пульчи7– прежний фаворит Лоренцо. Перестав быть первым поэтом при дворе, он теперь всюду передразнивал Фичино.
– Пусть кто-нибудь удалит этого выродка! – взорвался Марсилио и добавил в ярости: – Скорее увидишь тело без тени, нежели добродетель без сопровождения оной завистью.
Лоренцо Медичи рукой подал Пульчи знак удалиться.
– Знаешь ли ты свою душу? – повторил Фичино, повернувшись к Леонардо.
– Если мы подвергаем сомнению достоверность всякой ощущаемой вещи, то ещё больше должны сомневаться в тех явлениях, кои не подвластны органам чувств… – произнёс он. Не успев досказать свою мысль, был прерван:
– Ты читал диалоги Платона в оригинале? На греческом? Или в моём переводе на латинский? – Марсилио ободряюще улыбался и сыпал вопросами, а Леонардо молчал. Он не знал греческого и плохо понимал по латыни. Но Фичино и не ждал ответа.
