Когда раздосадованный на себя и Иржи, в большей мере – на него, Пол направлялся к стоянке такси на привокзальной площади, из толпы вынырнули двое в белых форменных рубашках и кепи с красными околышами. Крепко придерживая за локти, вежливо пригласили проехать с ними в отделение. Кратко пояснили: «Для установки личности». Личность его установили быстро. При досмотре вещей изъяли фотоаппарат, несколько непроявленных фотоплёнок и блокноты с путевыми заметками о жизни в Союзе.
Официальное обвинение ему предъявили через сорок восемь часов по статье «шпионаж». Оказалось, он посещал стратегические объекты, не имея на то официального разрешения.
Доказательство его невиновности заняло больше года. Дяде Джону пришлось привлечь лучших адвокатов Нью-Йорка и раскошелиться на солидные гонорары.
Но за семнадцать месяцев, проведённых в Лефортово, Пол неплохо овладел просторечным русским сленгом.
А сейчас, спустя почти тринадцать лет, он стоит на лестничной площадке парадной лестницы медицинского института в заштатном сибирском городе и не знает, как рассказать Лизе обо всём, что случилось с ним тогда, и – главное – объяснить, зачем он здесь теперь.
ТОМСК. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА
Любой отрезок времени имеет свой вкус, запах и неповторимую мелодию. Июль восьмидесятого для Лизы навсегда связан с ореховым привкусом рокфора, терпко-кисловатым бордо Шато Сутар Сент-Эмильон из узкой бутылки с покатыми плечиками и ложбинкой для осадка, медовым ароматом цветущих лип и голосом Барбары Стрейзанд с её «Woman in Love». Это была её маленькая тайна: фото в старом учебнике анатомии и звучащее в ушах неповторимое серебристое сопрано:
Фотография всегда лежала в старом учебнике анатомии на пятьсот седьмой странице, между гипоталамусом и промежуточным мозгом, куда она её засунула, вернувшись из Москвы. В книгу никто, кроме неё, не заглядывал. Цветное моментальное фото, сделанное уличным фотографом на фоне Большого театра у фонтана. Он – загорелый, в спортивной рубашке «поло», удлинённые волосы кажутся выгоревшими. Руки, занятые мороженым – эскимо «Ленинградское» – вытянуты вперёд. Стояла чудовищная жара, таяло не только мороженое – таял асфальт. Её волосы ветром отнесло назад. Они смеются оттого, что эскимо потекло и есть его совершенно невозможно. Вот оно – счастье, думает Лиза. На фотографии она смотрит не в объектив, а на Пола и улыбается широко и открыто, а не как обычно – уголком рта, не разжимая губ. Как никогда и никому больше… Она вообще тогда не сводила с него глаз, не верила, что смогла затмить других.
Огромный жёлто-мраморный вестибюль гостиницы «Космос» привёл её в оторопь. Сначала она споткнулась о непроницаемо оценивающий взгляд швейцара на синие джинсы, украшенную вышивкой льняную распашонку и босоножки на платформе. Ей не хватает столичного блеска, поняла Лиза. Пока Пол долго и терпеливо объяснялся с администратором – дамой, давно за пятьдесят, взглянувшей на неё с брезгливым интересом, она осмотрелась. У барной стойки толклись три ярко-раскрашенные девицы в вызывающе коротких юбках. Подавая ключи от номера, администратор изогнула губы в слащавой улыбке, с превосходством чопорной благовоспитанности. Лиза покраснела, запоздало растолковав оценивающие взгляды персонала. Ей захотелось стать незаметной: съёжиться, уменьшиться вдвое или даже вовсе исчезнуть. Пол, почувствовав её смятение, обнял за плечи и провёл в лифт. Рядом с ним она чувствовала себя маленькой и защищённой. Они поднялись на четырнадцатый этаж. Прошли по ковровой дорожке довольно узкого коридора в номер.
Пол медленно наклонился к ней, коснулся лица горячими губами, ненасытными и требовательными. Сердце Лизы отчаянно колотилось. Она умирала в его объятьях и вновь воскресала.
