Монахи соблюдали очередной пост – вкушали только овощи и хлеб, запивая водой. Пока Леонардо объяснялся с хозяином, старший монах с любопытством наблюдал за ними. Лишь на мгновение мрачное лицо разгладилось и просветлело от улыбки, будто небо, освещённое внезапно прорвавшимся из-за туч лучом солнца. Леонардо отметил, что глаза у него не чёрные, а цвета прусской синьки, каковой бывает морская вода в заливе перед штормом. Небольшие костлявые руки, обтянутые тонкой смуглой кожей, не спеша надламывали хлеб. Ел он не торопясь, бесшумно и тщательно пережёвывая. Изящные движения и жесты выдавали человека благородного и образованного. Заметив, что Леонардо наблюдает за ним, монах вновь улыбнулся и обратился к нему на латыни:
– Optimum condiri cibum – fame (голод – лучшая приправа к еде).
Леонардо смутился, как всегда, когда обнаруживалось его незнание латинского или греческого. Из произнесённой монахом фразы он понял отдельные слова – «еда» и «голод» и, поразмыслив, решил, что во время поста монах говорит о грехе чревоугодия, посему и ответил на единственно знакомом ему тосканском наречии:
– Не так страшен сам грех, как бесстыдство после него.
Монах оживился и продолжил разговор на тосканском:
– Понаблюдайте за некоторыми лицемерами в последние три дня страстной недели. Они ходят по церквам и стараются заполучить себе индульгенцию и прощение грехов. Они мечутся и прикладываются то к святому Петру, то к святому Павлу, к одному, к другому.
Томмазо и Аттаванте, успевшие отрезать по увесистому куску розовой истекающей соком свинины, переглянулись и со вздохом отодвинули мясо, ограничившись овечьим сыром с оливками. Вино пили изрядно разбавленное водой. «Победа духа над бренным брюхом», – смеялся потом безбожник Томмазо, вспоминая о неожиданном своём постном подвиге, каковой свершён был им под пристальным взором странного монаха.
Леонардо не терпелось зарисовать лицо монаха, в чертах коего он узрел святого Иеронима, давно задуманный образ, оставленный покуда в эскизах. Он представился монаху, испросив позволения рисовать его. Монах не возражал. Звали его Джироламо3 (Иероним!), и направлялся он из Феррары, где проповедовал несколько лет, во Флоренцию в монастырь Сан-Марко. Ожидали его там завтра к вечеру.
Пока Леонардо зарисовывал сангиной4 на бумаге твёрдый, будто из камня высеченный, подбородок и мягкие, чувственные губы, что бывают обычно у людей со страстной натурой, Джироламо заговорил тихим и немного сиплым голосом:
– В чём состоит красота? В красках? Нет. В линиях? Нет. Красота – это форма, в которой гармоничны все части и краски… Такова она в предметах сложных. В простых же – она свет. Вот вы видите солнце и звёзды; красота их в том, что они имеют свет. Вы видите блаженных духов, красота их – свет. Вы видите Бога, который есть свет. Он – сама красота. Такова же красота мужчины и женщины: чем она ближе к красоте изначальной, тем совершеннее5.
– Красота лица и тела есть, прежде всего, гармоничное сочетание пропорций, – не согласился Леонардо, рисуя лицо монаха в разных ракурсах.
– А молодые люди говорят потом знакомым дамам: вот Магдалина, вот Святая Дева. Это потому, что вы пишите их портреты в церквах, к великой профанации святыни. Вы, живописцы, поступаете нехорошо. Если бы вы знали о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступили бы. Вы привносите в церковь всякую суету. Вы думаете, что Дева Мария была разукрашена так, как вы её изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина. Ты ведь не назовёшь женщину красивой только за красивый нос или красивые руки; она красива тогда, когда в ней всё гармонично. Откуда проистекает эта красота? Вникни, и ты увидишь, что из души…6 – монах остановился, ожидая ответа Леонардо.
– Красота, воплощённая в физическом теле, несомненно, есть проявление красоты духовной, – не возражал ему Леонардо.
Он подумал, что, наверно, прав монах и красота не всегда рождается от соотношения размеров частей лица или тела. Нельзя написать образ Богоматери с кортиджаны. Разве не порочная душа Элеоноры помешала другим увидеть на его картине святую Марию? Но какова же тогда воля и власть художника над природой?
А Джироламо продолжал:
– Поставь рядом двух женщин одинаковой красоты. Одна из них добра, нравственна и чиста, другая – блудница. В доброй светится красота почти ангельская, а другую нельзя даже и сравнить. Святая будет любима, на неё обратятся взоры всех, не исключая людей плотских! Прекрасная душа сопричастна красоте божественной и отражает свою небесную прелесть в теле человека. Все изумлялись красоте Пресвятой Девы благодаря той святости, коя светилась в ней, не было никого, кто по отношению к ней почувствовал бы что-нибудь скверное: к ней относились с величайшим благоговением…7
