Мироточивость на этой странице — на остальных никаких пятен не возникало — продолжалась около года; потом пятно осталось, а аромат розового масла исчез. За это время наши друзья могли ознакомиться с этим чудом; приехавшая в гости моя матушка, которой я сказал: «Поднеси книгу к носу и вдохни», — воскликнула — именно воскликнула: «Вы пролили на это место болгарское розовое масло из пузырька!»
Это было первое, хотя и не последнее, из чудес, с которыми я сталкивался. Всюду, куда бы я ни переезжал, в какое бы путешествие ни отправлялся, носил я с собою эту Библию.
Чтобы теперь ее украли! Мой талисман больше не хранил меня!
Я открыл было рот для отчаянного возгласа, но тут же и закрыл. Я понимал, почему этот цирковой номер случился не с кем-то, а со мной: в Москве -16, здесь +9, на мне московская амуниция: дымящаяся парка и норковая ушанка — типичный русский лох! Но зачем, зачем им этот потертый, как кожаная куртка комиссара по борьбе со спекуляцией, шпионажем и саботажем, сак с компом? Через полчаса пребывания в полиции и бюро находок я понял: труба. Это боснийцы, им все пригодится, мою бэушку можно загнать на запчасти, поди, аж за 30 евро; а найти их полиция, немецкая, в любом случае, бессильна. Если же им вся эта хрень не понадобится, они ее закинут куда-нибудь туда, откуда и диггер не выкопает.
Там было много еще всяких штук — на полтора террабайта музыки на переносной плате, почти вся мировая фонотека, от Жоскена Депре до Штокхаузена, и новая электронная читалка — подарок ко дню рождения, но… но главное, по сравнению с чем все остальное так себе, — у меня уперли мою драгоценную Библию!
Дорогой мой, говорю вам, не помню, как добрался домой. Дома повернулся спиной к спинке дивана и пролежал так не помню сколько.
Помнил только двоих боснийцев, одного могу и сейчас, после всех засандаленных в меня колес, узнать в лицо; от второго в памяти осталась лишь летящая тень… Я не мог пожелать добра этим добрым людям, тем более что это добро было им малонужненько — и это было не их, а мое добро; я, христианин, отъявленно желал этим добрым людям — зла.
Так я провел какое-то количество времен, может быть, три времени, а может, восемь, не помня, чем питаясь…
У меня всего-навсего отсутствовала книга. Всего-навсего книга, с которой я связывал… ну, осенение, если угодно, благословение Божие. Но тогда ее исчезновение, которое я допустил (Боже мой, Боже мой, ну зачем она им, что же, они будут читать ее, что ли?!), а Он попустил (как говаривал еще А. С. Хомяков, нужно отличать Божие благословение от Божия попущения), — тогда это… это недобрый знак Божий, знамение Его гнева?
Нет, но как же я мог? Я должен был беречь ее как зеницу ока, а я…
В беспорядочной отныне душе моей все пошло вразнос, словно она обладала внутри себя конечностями, упиравшимися в себя же самое… И, что бы ни вынашивалось в ней, рождала она всегда одно: вой. Вот как у Курта Кобейна и вообще в стиле гранж, так привившемся нашему отечественному року, в 90 случаях из 100 подпадающих под такую формулу: сначала много ноют, чтобы в припеве — взмыть вытьем вытьющим…
Брось, говорил я. Ты без вины виноват. Да, говорил я себе, без вины; но, как известно, есть грехи «в ведении» — и «не в ведении». Понимаешь, что это значит?
Надо исповедовать этот грех — и что делать? покаявшись, жить дальше. Мужайся. На фронте хуже бывало. Да, но и на мирном фронте хуже бывало. Словом, на всех фронтах полный афронт.
Утешал-утешал я себя, мужался-мужался — и домужался.
Оставалось записать то немногое, очень немногое, что само вытаскивалось штопаным бреднем инвалидной памяти — пусть обрывки каких-то бесед, тени каких-то персонажей. Я тянул бредень; и что же? Все превращалось в историю о пропавшей у одного бедного человека шинели. Чем это кончилось? Теперь это называется — невроз навязчивых состояний; по-умному, так ананкастический синдром. Последствия могли быть различны, но хороших среди них не было. Все они медленно и слегка, но непременно подвигали человека рассудком вперед. Вынося, как иные нынче выражаются, моск-мозг — добавлю, впереди даже ног.
Я перестал натягивать дырявую сеть, довольствуясь самым малым, пытаясь расслабиться, и мог уже думать о пропаже Библии с усталым спокойствием; столь же устало-спокойны, уже не напряжены, как в первое время, были совсем не частые попытки восстановления текста; словом, я мог уже думать о сотне других вещей, кроме этих двух. Однако метастазы от них в моем сознании привели к далеко идущим, на первый взгляд не зависящим от этих причин, следствиям.
Самым малоприятным состоянием из всех этих новых состояний души было то, что я перестал спать. Наложившись на это, попытки восстановления текста не принесли ничего, кроме потери границы яви и вымысла. Меня как меня и меня как другого, нежели я сам, и все же протагониста меня же. Вымышленного себя, крутящегося вокруг себя же самого реального, себя-не себя-любого-каждого-из. Вот здесь, сейчас, всегда и везде.