Улыбнись навсегда (сборник) полностью

Сначала не засыпал по полтора-два часа, затем — засыпал сразу, но через два-три часа просыпался — и уже до утра. Потом… потом пошел такой конвейер бессонницы, что я понял — обычными транквилизаторами, да и вообще амбулаторной психиатрией не обойтись. И тогда я выкинул белый флаг — ненавижу, с детства ненавижу больницы, борюсь за свободное от белых стен пространство до последнего и капитулирую только, когда полностью окружен — и сдался сюда, в дурдом, то есть в дурной или дурацкий дом Лангенфельда.

Лежу, глядя на свой потолок в очередном «стационе» обширного дурдома, что в Лангенфельде, на пути меж Дюссельдорфом и Кельном. Гляжу на него стрекозино-тягучими секундами ненависти, помноженными на непредставимо долгие минуты и часы. Я знаю все потолочные трещинки лучше, чем — мне как-то подсунули песняк, — знает о трещинках любимого лица культовая певица Земфира. Все говорят, она очень талантлива. Возможно; я уже давно перестал слушать рок-музыку. Потому что она выражает либо нечто, уже не относящееся ко мне и канувшее в лету по велению возраста, либо, что гораздо хуже, вневозрастное и по-прежнему слишком ко мне относящееся. Как сказал сын, что-то вроде: папа, с 20 лет ты слушаешь хендриксову «Manic depression» — чего же удивляться, что она-таки тебя настигла?

Ненавистно бледное лицо потолка в трещинках — зеркало моей души. И значит, ненависть моя — ко мне же. Только я сам и не даю себе спать; и это не обычная бессонница пожилого человека. Та привычно расстраивает нервы уже и без того расстроенные, но с расстроенными нервами можно жить-доживать; эта уже привычна, как 100-й прыжок с парашютом и, как очередной парашютный прыжок, заново страшна. Нет, не как прыжок с парашютом, но как наводнение, тихий затянувшийся смерч — она полностью изнуряет силы и сводит с ума.

Или — не я? А кто ж еще убивает меня каждонощной бессонницей, долгой, во всю долгую-долгую ночь?

Говорю вам, это болезнь, а не просто дело пожилое. Бессонница моя была не отсутствие сна, а наступление бессонницы как живого организма, чуть ли не индивидуальности, колющей мое чувство и сознание, в ответ отторгающие всеми колючками своими злющую паразитку бессонницу.

Думается, я — в своем актуальном виде — не совсем человек. Я, сдается мне, некто, с какой-то стати внезапно воспалившийся душою — а это совсем другое существо. Некто, вместо того, чтобы заливать за воротник, накачанный по воротник лекарствами. При этом они думают, что схема лечения правильна, дело за малым: только пошагово осуществить ее. Я переходил вместе с ними из стадиона в стадион, для того чтобы вылечиться. Вылечиться — это когда тебе лучше, так или не так? Я хотел верить, следуя им, что боль, которую душа знать не должна, проходит по дням, если не по часам; они говорили, что так и есть, мне лучше, что и я все лучше и лучше. Грех жаловаться — они делали все свое лучшее и верили, что и мне обязательно должно стать лучше. К тому же за их плечами был колоссальный опыт прецедентов такого рода. Я верил через все неверие: будет лучше — а тем временем мне было все хуже; вот он я, вот я — «он», под потолком, белым, как мел, в мелких кракелюрах, как он — а каким еще в моем возрасте он-я — можем, могу, может быть?

Лежу на постели, глядя вверх, попеременно открывая и закрывая глаза: у нас у каждого своя подсветка, и никто не мешает другому; мой нынешний сосед, слава Богу, не храпит: ему хватает пятой части дозы того, что дают мне. А мне не помогает. А ему — помогает.

Плюс к их лекарствам я и сам, опытно, понял и говорю себе: чтобы заснуть, тебе предстоит многое представить. Настолько многое, что мне оно не по плечу. Но если все же пытаться действовать, то дедуктивным способом. Никогда не понимал, почему Холмс называет свой чисто индуктивный способ: от частных улик к общему — дедуктивным. Это я имею дело с дедуктивным. Сначала общее: вот, с потолка свисает огромная звезда; она сладко жжет, почти невыносимым блаженством. От нее вертикально сверху идет нечто вроде суровой нитки, пронзающей мой череп. Большая звезда зажигает маленькую — это я. Я свечусь и сладко жгу все вокруг. Я вижу другие шары, я движу ими. Мне счастливо. Я могу вообразить, как по земному, еще меньшему, чем, я шару, идут люди — и как они идут все время по накату вертящегося против их движения шара, хотя должны отрываться и падать по одному или слетать вниз гуртом, словно земной шар отряхивается от них. Это блаженство продолжается три четверти секунды.

На четвертой четверти секунды неотменимо происходит следующее: на некой суровой нитке, то есть по оси пищевода, появляется крышка с рваными краями от вспоротой консервной банки — и она вертится вертикально по оси и выкорябывает, выгрызает мне душу до той физической боли, которую душа вроде знать не должна, имея свою отдельную боль; но я вас уверяю — душа режется болью именно физически.