Чтобы хоть немного все выровнять, лишить блаженство его жгучести, зато и рези по оси симметрии, я должен непрерывно что-то представлять, какие-то конкретные картины. Я удерживаю представление земного шара как именно вертящегося шара и провожу по нему линию горизонта, далее плаванье ладьи вдаль, к этой линии, далее мачты, паруса, медленные волны, вот я — Колумб — плыву за поворот существующего в моем воображении горизонта, а там спускаюсь по веревочной лестнице на лодку — и шагами, оставляющими мокрые выемки песка, восхожу на Новую Землю и восставляю крест. А потом мотаю земной шар-клубок назад — и вот я на берегу в Барселоне на одном колене перед Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской. И они по очереди возлагают мне на рамено меч, и целуют меня, и поцелуи эти не несут признаков пола, но, впрочем, лицо Изабеллы из-под короны — это все-таки женское лицо (мысленно я смягчаю черты), и поцелуй ее задумчив, едва ли не нежен… И я зачем-то вхожу в воду и плыву; точнее, это как когда я еще не умел плавать, и ноги мои неумолимо опускались на дно соленого моря, по дну которого я, таким образом, ступал вместо того, чтобы плыть над ним, не касаясь его. Но нырять я уже умел, и так, нырнув, шел по дну внутри моря с головой, пока хватало дыхания, видя там то морскую звезду, то морского конька, то медузу из не жгучих; и дно моря вдруг оказывалось берегом, на котором я раскладывал пойманных медуз и ждал, когда под солнцем они превратятся в лужицы какой-то странной белесой жидкости. А потом берег опять превращался в дно; и тут, меж водорослей, я вдруг увидел плывущую ко мне фигуру: это был мой лучший друг, утонувший в Севастополе, когда нам было по 20 лет, там штормило не так чтобы сильно, всего 4 балла, его схватила судорога, затянуло под балки, а одновременно стала тонуть маленькая девочка, пока ее спасали… я никогда не мог понять, куда в односекундье он исчез, и это называлось «умер»… «Значит, ты жив, сказал я. — А ты как думал? — И как живешь? — Да так вот живу…» Мы еще бродили по дну моря, разговаривая так же немо, как будто между нами была стеклянно-медузообразная перегородка, разорвать которую было просто, но невозможно. Но мы все понимали. И когда я вынырнул на поверхность («свидание окончено»), я вспомнил, что всегда, когда он приходил ко мне во сне, мы о чем-то говорили, чего, как и сейчас, не помню, но еще сколько-то секунд, может быть, целую минуту, я был в полном сознании, что он жив, и непонятно, почему я уже много лет думал иначе. Я закрыл глаза; впрочем, может, я закрыл их и раньше, когда вошел, но сейчас я закрыл их еще плотнее.
И так я могу еще много-много себе представить; но часы показывают: 15 минут воображения прошло, надо вставать и 15 минут от руки (комп, в отличие от предыдущего отделения, здесь запрещен, это отделение полутихих, полубуйных, полулюбопытных — и в целом молодых: и нам дай комп, и нам! а время тихое, и с каждым разбираться — себе дороже) писать все, что в голову придет, хоть автобиографию. Просто нет другого занятия, когда пару книжек, взятых с собой, ты уже прочел или перечел. Можно еще пробовать читать книжки по-немецки, их тут пара сотен; но я, видимо, пере-читал, как люди переедают. По-русски ли, по-немецки — не читается ничто. Не хочется ничего; а всю невыносимость бытия надо выносить — и не так, как выносят мусор. А получается чаще именно так — пишу чего ни попадя, эти тексты потом, когда я закончу, если мне удастся это сделать, скорее всего, не попадут в готовое изделие, а попадут в корзину. Впрочем, в корзине-то они, может быть, самые готовые, самые адресные-то и есть — хотя бы для корзины.
Но иногда вдруг, на какие-то миги, беззаконная звезда, жгущая меня так сладко и так горько, зажигалась особенным светом; что-то еще новое произошло внутри данной мне невыносимой новизны; я вышел в светящийся коридор (у нас был один такой — свет там горел всю ночь), сел к торшеру и стал писать. Думаю, за много лет писания я выработал поневоле свой так называемый стиль. Но это была
Возможно, временами это было простой графоманией, временами графоманией безумной, а временами… что — временами? Не знаю…
Я прервал себя и обращаюсь к новому соседу по новому отделению:
— Я же говорил вам, что хотелось бы уточнить некоторые вещи с вашей христианской точки зрения. Вот с нее — как-нибудь мой опыт объясняется?
— В общем, да. Можно, например, сказать, что вы бываете связаны… простите, я примитивизирую, но хотя бы в первом приближении, так сказать: вы бываете связаны на три четверти с Богом, а на четвертую вас мучит…
— Дьявол? Да? Прямо так и говорите.