Она говорила со мной, а точнее, говорила при моем почти молчаливом содействии, всегда об одном и том же, сколько я мог понять… то есть сначала я понимал едва половину: моя практика в английском миновала Кембридж и к тому же была не частой и куда более письменно-читательной, изустный же я не успевал догонять; но потом, в силу того, что говорила она всегда об одном и том же, я, что называется, наблатыкался и понимал уже почти все. Тем более что это «все», фабула, разумею, состояла в том, что, по привычному лекалу и шаблону, ее любимые дети не любили ее так, как она любила их, что они всегда с некоторых пор тяготились ею, а потом сдали ее сюда, где она одна в окружении ничтожных людей, даже не говорящих по-английски (Ungerhoert, ферштеен зи! Неслыханно!). Добавлялись лишь детали, интерес представляющие только для нее. В общем, взялась она за меня со вкусом, просто за ушами трещало. Ее ушами, как вы догадываетесь, не за моими. Я понимал: все, что нужно ей от меня, это чтобы я слушал, и чем внимательнее, тем лучше, понимать же было совершенно необязательно. Ну, а мне от нее нужно было прямо противоположное, то есть чтобы ее не было рядом; и я старался соблюдать баланс, в целом держа дистанцию (это облегчалось тем, что она была полуслепа), но, если она сама прицельно приближалась ко мне, я ее никоим образом не отталкивал, а давал высказаться по полной — у нее всегда хватало красок для уточнения подробностей содержимого семейного шкафа. Я покорно подклонял иной раз слух под этот бесконечный контент-анализ, что никак не оправдывало мое усталое равнодушие к ней — с точки зрения, на которой я стоял, от ближнего уставать неправильно.
И вот решил я налечь на себя и творчески полюбить ближнюю мне старушенцию, для чего слушать ее, когда она захочет… ну, не совсем, иначе бы мне пришлось заниматься этим часов 14 в сутки, но — в большей степени, чем когда я того захочу.
Стараюсь я, значит, себе и стараюсь насильно-дисциплинарно полюбить эту старую, и не только слушать, но и отвечать, — как ко мне вдруг подвозят на роллштуле другую. И вот ей все это про меня и говорят, и вижу — показывают руками. И она, движимая всеми ими, как будто со всех сторон наезжает на меня. Вижу дальше, если та, моя старая, — полная-полная, то эта — худая-худая, заостренная, утонувшая в большой спинке
Мамочки мои, выяснилось, что она — из Ирана! Как черная икра. То есть персиянка. Но выяснилось не от нее, а от проходящего мимо медбрата Винфрида. Сама же она говорила, во-первых, только на одном каком-то курлыкающем языке. Я предположил, что это фарси… Да, скорее всего персиянка говорила по-персидски, что для нее естественно, и при этом, во-вторых, очень тихо и всегда как-то мимо людей, устремившись взором мимо всего и вся, куда-то вообще —
Но на меня она смотрела, вообразите, чуть ли не с благоговением. То есть сугубо снизу вверх, что еще подчеркивали ее малюсенькие габариты, утонувшие в огромной по сравнению с ее фигуркой каталке. И вместе с тем во взгляде ее было что-то хищное, будто она собиралась меня слопать без промедления. Я не шучу. Нет, правда, покусанному человеку не до шуток — на него без околичностей покусились. Укушенное место болело и слегка кровянило — налицо было легкое телесное повреждение; а если она опять атакует меня и станет активно кусаться?.. А если она бешеная? Эт-то конец света. Персия-а-ночка; да, знать княжна была что надо…
Вскочив, прихватил я лэп-топчик и сиганул с места, в сторону, противоположную той, с которой она надвигалась, чтобы настигнуть меня и снова укусить, или снова целовать, или то и другое вместе. Я рванул изо всех сухожилий; но оттуда на меня накатывала на колесах, как пушка, только не на Луну, а с Луны, с темной ее стороны, дарк сайд оф зэ мун, кумулятивным танковым снарядом в три-дэ, прямиком из Кембриджа летела мне в лоб, чтобы поразить наповал, старуха-англоманка, и вопила, и вопила, и вопила: «Ту зэ Эйбисиидиии-ээээ!», — и прочее: «Вантуфриифооофайвввв!!!», — и все такое; и из всего-то ее отчаянного вопля на безукоризненном кембриджском наречии я разобрал только: «Хэлп миии! Плиз хэлп миии!»