Помню, я как самый настоящий русак, то есть человек хотя и ленивый, но, вопреки поэту, очень даже любопытный, только не по отношению к своей исторической жизни (я и прадедушек своих не знаю), а к чужой, — вставал это я перед памятником Гаттамелате работы Донателло рядом с Санто — большущий такой собор св. Антония Падуанского в самой же Падуе, как лист перед травой — кстати, пустое сравнение, правда? Какой такой лист будет стоять перед травой там — или пред чем вообще? Лист имеет свойство висеть или уж лежать, а стоять ему Бог воспретил. Но выразительно, да? Так и видишь то, чего не бывает. Бывает, бывает. Бывает и не то, например, «птичка Божия не знает ни заботы, ни труда»… То есть как это она — не знает? Да птичка только и делает, что строит гнездышко, и ростит, и кормит, и защищает, и ставит на крыло! Что за бред, должны мы сказать автору! А мы нет, мы хаваем все, что автору в голову придет. Вот она, сила слова. Вот оно, мастерство художественного свиста. И я тоже с утра до вечера чесал языком, как чесали и еще, вероятно, чешут кое-где у нас пятки паханам, только с искренним благоговением.
Я, что называется, наблатыкал язык с начесом, причесал и налачил его, таская ватаги русскоговорящих ушкуйников по площадям, дворцам, музеям, а бывало, и театрам; помню, взял я своей группе билеты в Венскую оперу, на «Пиковую даму», где Германа пел Доминго; правда, на 5-й этаж, галерку с краю, — но! По 5 евро за билет, и все отлично слышно! Казалось, мне сносу не будет, несмотря на все заносы усиленно-вдохновенного мыслеговорения — говорения без усилий, рассчитанного на ответный интерес публики; да, казалось… увы, в позапрошлом июле меня таки снесло.
Помните, в то лето какими-то временами было климатическое минисветопреставление; я трижды на неделе должен был везти туриков в однодневку в Амстердам, когда там было +38, а в один из дней — +39. представляете? Такой Ашхабад на 160 каналах, да еще гавань, немалая лохань воды… Я вел от 50 до 70 человек — и должен был говорить так, чтобы меня было слышно, а то, что я показываю, было бы видно, то есть для того, чтобы они получали удовольствие не парясь, я именно должен был париться, а не выбирать место в теньке подальше от солнечного удара.
И после второго парного дня, в конце ночи или в начале утра под третью поездку, точнее, где-то без пяти 4 утра — мои грудные кости стало дробить; точно как моя гостеприимная теща прессовала лежачим камнем цыплят табака. Это снаружи. Изнутри же я чувствовал нехорошую боль в правой грудинной кости; отдавало в диафрагму, с резкой, болезненной отрыжкой, мне давно говорили — это эзофагит, грыжа пищевода, прими но-шпу или хотя бы аспирин и повернись на левый бок. Я так и сделал. Боль не прекратилась. Потом переместилась еще и на левую сторону. Внутри отбивало, сверху жгло. Встал, выпил еще горсть таблеток. Лег. И тут дичайшая боль подняла меня к потолку, позвоночник выгнулся луком. Протянув в предельном усилии руку, включил свет. Со светом мне всегда лучше. Лучше не стало. Стало только видно, что рядом с проводом абажура помещается не бывшая там ранее, но совершенно явственная точка, и сейчас я в нее уйду насовсем; эту точку я помню по сей день. Я уже уходил в нее, но меня кто-то или что-то медленно, с усилием, как перекрученные рукава и штанины из переполненной стиральной машины, вытянул обратно.
Я физически ощутил, как пустею телом из-за выходящей из него души; а потом тело опять наполнилось душой.
Побежал в ванную — облиться холодной водой — и тут меня охватила какая-то невероятная сердечная тошнота, никак не разрешающаяся рвотой.
Ладно, решил я, клин клином вышибают, слился из ванной на кухню, треснул граммов сто водки и закурил, затянувшись до диафрагмы. Но клин не вышибался ни клином, ни клинклином.
Дальше… что дальше? как-то — как? этого уже не узнать — дожил до полудня. Днем боль достигла средней величины; я мог читать, что и делал, прихлебывая оставшуюся водку и заедая кукурузными хлопьями. Курить почему-то не хотелось. Да, злостный эзофагит, ничего не скажешь.
К концу дня страшное безобразие опять усилилось, превратившись в безобразное страшилище; я понял: без «скорой» не обойдется. Пришла «скорая» скоро — через 10 минут; мне они показались долгими. Меня опросили, шпрыкнули нитроглицерином под язык, смерили давление, поставили ЭКГ — и говорят: сейчас картина спокойная; но и что с того? после нитро ЭКГ всегда успокаивается. Мы вас отвезем в больницу, там разберутся. Там мне поставили настоящую ЭКГ, знаете, с этакой кобурой на поясе, на час или более, и взяли развернутый анализ крови; теперь по крови чего только не прочитаешь. Полежал я там часа два, скучное это дело, разве что сердце отвлекает — боль вообще вещь не из скучных.