И говорят: у вас инфаркт. Инфаркт, батенька, инфаркт — без никаких. Самый настоящий, хотя и прошедший — вы перенесли его на ногах, недели две назад, и сейчас один из 3-х коронарных сосудов, реагируя на увеличение нагрузки, что-то типа совсем шалит, хоть и делает вид, что слегка поуспокоился. Эх ты, я и испугался. А я-то надеялся всегда на наследственно здоровое матушкино и бабушкино сердца. Точно, спрашиваю? — Наш оберарцт не ошибается. В любом случае вам надо оставаться у нас. Ночь не спеша, слишком не спеша, скатывалась в утро. А через 3 часа у меня поездка в ближние края, часа всего на три с половиной в одну сторону, в Амстердам, и меня ждет 75 человек со всей Норд-Рейн-Вестфалии. И меня некем заменить. Буквально — нет ersatz'a. Весь эрзац в разъезде, даже кто на подхвате. Один я сам себе эрзац. И потому не могу, говорю, я нужен людям. — Смотрите, вы очень рискуете. И мы настоятельно советуем. Но раз так, подпишите бумагу, что вы сами за себя отвечаете. И если вернетесь живым (неплохо), на следующий же день в больницу.
И был среди дня или ночи, не ведаю, но знаю и повторяю: был один миг, когда душа моя вылетела с почти беззвучным свистом из тела к потолку — вылетела, сигналя мне по ходу: лечу! туда, откуда нет возврату! где нет меня совсем! лечу — не удержишь, так держись! Вперед, ф смерть — ф смерть!
И это было так ужасно, что… Но в последний миг мига, будто бы случайно, будто бы у Него бывает «случайно», зацепившись за какой-то крючок тела, душа, карабкаясь, вернулась в него; так я и не успел… разглядеть? понять?.. Да ничего не успел.
А дальше, добравшись-таки до дома и так или иначе переночевав, я честно отправился в больницу. Что интересно, ради меня, кажется, отодвинули немецкую очередь: врач только глянул в мои папирэ — и меня тут же, вместо того, чтобы в лучшем случае положить в палату, а то просто вписать на плановый день в свободное временное оконце, откинули на лежанку и покатили без слов два санитара с быстротой, бывающей в ургентных случаях в кино, в итоге скинув бережно на что-то типа операционного стола, только это был не плоский стол, а нечто с криволинейными лопастями, подобными рисунку строения атома, на которых аккуратно разложили и упаковали все части моего тела.
Они говорят: смотри-ка, он еще говорит. Он еще живой, смотри-ка. А я, между прочим, настолько-то немецкий, как ни странно, понимаю. И вот они подключают меня к системе или же ее ко мне, им виднее, и давай в меня — вливать. Делать «инфузион». Не скрыв от меня, что плохо мое дело. Это я, значит, уже не в неотложке, а в стационаре; если не в реанимации. А чего еще ждать. Жизнь всегда тяготеет к саморазрушению, всегда старается против себя, унося в жизненном своем потоке саму же себя; и чем она живее, тем мертвее итог. А то бы никому и не — умирать; в моем же случае я помогал жизни разрушать мой здоровый наследственно организм, как только мог. И вот — преуспел в делах сердечных. Буквально.
Далее дали мне подписать очередную бумагу, по ходу объяснив, что в ней стоит: я-де согласен на операцию, рискованную на ноль-одна процента, но без нее эта процентовка не в пример выше… и я отвечаю за собственные ноль-одна. Что характерно — позвали сестричку, которая подписала уже подписанную мною бумагу, удостоверяя ее подлинность. Тут же вошел хирург, одетый в нечто вроде костюма космонавта — и приступил; что-то укололи в ногу, затем из нее что-то вырезали — и закипела работа. При этом передо мной был монитор, где я мог, буде того пожелаю, видеть, что со мной делают — зачем? зачем нам видеть, из чего мы слеплены? Ведь это все равно, что, поедая бутерброд с вареной колбасой, пытаться ясно представить, какую феноменально-трупную дрянь мы тянем в рот; нет уж, я ничего такого видеть не хотел и отвернул глаза. Потом было нечто вроде дремы; потом хирург сказал (я начал слышать): смотри, бьюсь с этим парнем 45 минут, а не входит. В этот момент я ощутил, что входит, и очень входит: сердце стеснило, какая-то странная полуболь мешала мне дышать. Уж лучше бы на ее месте оказалась боль куда более сильная, но понятная и привычная. Это было не так чтобы не страшно, а вовсе наоборот.
— Наконец. Входит. Или нет? Ну ничего, скоро все кончится.
— В каком смысле? — пробормотал я.
— В хорошем.
— Уже неплохо, — сказал я.
— Смотри, этот русский еще шутит.
— А что, с доброй шуткой уже и умереть нельзя?
— Ну почему же? С шуткой или без, а умереть — всегда вилькомен.
Через… минут:
— Ну как?
— Здорово.