Как отмечал Каро, формально это был не письменный, а обычный большой стол. Роберт Мозес предпочитал его, потому что это повышало эффективность и помогало рабочему процессу. Мозес верил
«Поскольку у обычного стола нет ящиков, — писал Каро о системе Мозеса, — то бумаги некуда было сунуть; избежать мучительной проблемы или трудного для ответа письма можно было только одним способом: как-то покончить с ними».
Поддерживая стол и офис в порядке, Мозес достигал своих целей.
А вы?
Вы тонете в бумагах. Если же речь о цифровом формате, то ваш электронный ящик переполнен, рабочий стол компьютера забит иконками, а экран телефона — просто бесконечная мозаика приложений. А потом вы еще удивляетесь, откуда у вас такой стресс, почему вы опаздываете и ничего не можете найти. Драгоценные секунды, слившиеся в бесценные минуты и часы, потрачены на перекладку, пролистывание, поиск, перемещение. Невозможно не отвлекаться, страдая от беспорядка, в котором мы решили погрязнуть.
Отсюда аксиома писательницы Гретхен Рубин:
Если мы хотим хорошо думать и хорошо работать, то начинать следует не с идей, а с наведения порядка вокруг.
«Я говорю своим студентам, — объясняла Тони Моррисон, — что одна из самых важных вещей, какую им необходимо знать, — понять, когда удобнее всего творить. Им нужно спросить себя: как выглядит идеальная комната? Там звучит музыка? Или стоит тишина? Снаружи хаос или безмятежность? Что мне нужно, чтобы дать волю своему воображению?»
Очень немногие — независимо от профессии — ответят на вопрос о том, в какой обстановке им работается лучше всего, так: «Среди грязной посуды, гор бумаги, недопитых бутылок с водой и немытого пола».
Занятия в тренажерном зале проходят продуктивнее, когда блины сложены стопкой, а гантели собраны в определенном месте. Для ремесленника безопаснее, когда в мастерской порядок. Команда играет лучше, когда пользуется опрятной раздевалкой. Совещания эффективнее, когда в конференц-зале свежо и нет толпы. Военачальник обеспечивает дисциплину в войсках, поддерживая чистоту в штабе. Место, где делается большое дело, священно. Мы должны уважать это.
Потому что человек, привыкший к беспорядку на рабочем месте, привыкает и к небрежной работе. Не устранивший шум пропустит послания от муз. Человек, который мирится с ненужным трением, в конце концов износится.
Конечно, речь не столько о необходимости навести «шик, блеск, красоту», не о показухе и педантизме, сколько об упорядоченности, или κοσμιότης[55], как это называли стоики. Шеф-повара используют термин mise en place (мизанплас) — он означает, что все необходимое к работе приготовлено, размещено так, как удобно. Ничто не прольется и не просыплется. Ничего случайного. Ничто не мешает, ничто не замедляет.
Представьте, как много вы сумели бы сделать, имей силы заранее дисциплинированно привести все в порядок. Были бы привержены организованности и заставляли себя ее соблюдать. Не думайте об этом как об очередной обязанности или новом поводе для беспокойства. Потому что на практике это освобождает вас.
Когда создана система и установлен порядок, тогда и только тогда мы можем по-настоящему дать волю причудам и ярости творчества, физическому движению, смелым изобретениям или вложениям. Писатель Гюстав Флобер велит:
Будь аккуратным и организованным в своей жизни, чтобы быть яростным и оригинальным в работе[56].
Очистите свой стол. Заправьте постель. Приведите вещи в порядок. Займитесь этим сейчас.
Гениальность Томаса Эдисона была обусловлена не его умом. Она представляла собой нечто более обыденное и часто гораздо менее уважаемое.
«У меня нет воображения, — сказал он однажды. — Я никогда не мечтаю. Я ничего не создал»[57].
Если вы из тех, кому Эдисон не нравится, то вы даже могли подумать, будто бы он признался в краже изобретений у творцов вроде Николы Теслы. Это, конечно, не так, но сам он с готовностью признавал, что большая часть заслуг принадлежит не его мозгу, а чему-то другому.
Эдисон отмечал: «“Гений” день и ночь слоняется по лаборатории. Если вдруг что-то произойдет, он застанет это; если бы его не оказалось, это, возможно, точно так же произошло бы, только принадлежало бы уже не ему».
То, о чем говорит изобретатель, называется
