Домулла обрадовался приходу своего ученика. Поверх пижамы надел полосатый халат и увел его в комнату, где висела на стене тигровая шкура. Умиду было известно, что домулла сюда приглашает самых близких ему людей, проявляя этим свою высокую милость к дорогим гостям. Домулла сбросил с ног тапочки и, взобравшись на диван, сел скрестив ноги. То же самое предложил сделать Умиду, показывая на место рядом с собой. Но Умид не отважился и выбрал мягкое кресло. Домулла расспрашивал о новостях, а Умид выкладывал все, что знал. Особенно интересовало профессора, что говорили сотрудники, когда он, назло Шукуру Каримовичу, взял да и ушел с работы. «Пусть знает свое место! Салимхан Абиди еще никому не позволял собой управлять, как марионеткой».
Жанна принесла на серебряном подносе чаю и восточных сладостей. Потом на столе появилась ваза с гранатами и яблоками. А немного погодя она поставила перед Умидом касу с горячим, аппетитно пахнущим нарыном — густым супом с мелкими кусочками мяса.
Заметив, что Умид не решается есть один, домулла подбодрил его:
— Ешьте, Умиджан, не стесняйтесь. Мы только что поужинали. А вы же после работы. Я с удовольствием попью за компанию с вами крепкого чаю. Ешьте, чувствуйте себя как дома.
Чтобы не обидеть хозяев, Умид не заставил себя долго упрашивать. К тому же он действительно был голоден и давно не пробовал такой вкусной еды.
Жанна присела на стул и налила Умиду чаю. Он почему-то смутился, что она за ним ухаживает в присутствии домуллы. Жанна, томно взглянув на него, улыбнулась. «Хорошо, что отец ее ничего не заметил», — подумал Умид и залпом осушил пиалушку, наполненную ею.
Жанна опять налила ему чаю.
Профессор предложил своему ученику поехать в Фергану на совещание: ведь ему там обязательно понадобится ассистент. Умид поблагодарил его, сказав, что об этом он мог бы только мечтать.
— Я попрошу директора командировать вас вместе со мной, — пообещал домулла.
Когда Умид вышел на улицу, уже совсем стемнело. Жанна проводила его до калитки.
Домулла просил Умида прийти в шесть утра. Поезд на Фергану отходил в семь без трех минут. Умид остановился у ворот и посмотрел на ручные часы. Еще не рассвело, он с трудом различил циферблат. До шести еще оставалось время. Он решил подождать. Неторопливо вынул из кармана сигареты и закурил. Безлюдно и тихо было на улице. Только время от времени шуршали сухие листья, согнанные ветром в канавы; не то пробегал вдоль улицы ветер, не то накрапывал дождь — в темноте не различить было.
Выкурив сигарету, Умид нажал кнопку звонка.
Через несколько минут он услышал чьи-то легкие торопливые шаги, и калитка отворилась. В ее проеме Умид увидел Жанну. Она двумя руками придерживала на груди у ворота накинутый в спешке халат.
— Извините, я разбудил вас, — растерянно проговорил Умид. — Я думал, вы предупредили вашу работницу…
— Я не сделала этого. Вы недовольны? — Жанна улыбнулась, в темноте влажно блеснули ее зубы. — Ну, заходите, чего же вы стоите, — она протянула ему руки, халатик при этом распахнулся. — Ой, — тихо воскликнула она, торопливо запахиваясь. Но, как она ни старалась, при каждом ее движении упругие, налитые груди как бы раздвигали халат, стараясь обрести свободу.
Умид перешагнул через порог и замер, потеряв дар речи. Он почувствовал, как все его существо наполняет что-то горячее, хмельное. И слышал, как гулко отдаются в груди удары сердца. Устремленные на него глаза девушки мерцали, словно звездочки. Вдруг Жанна, отпустив ворот халата, положила руки ему на плечи.
— Ты что? — тихо спросила она, обжигая дыханием его лицо.
Ее губы разомкнулись и дрожали, как лепестки розы при легком ветерке. Не помня себя, Умид обхватил ее руками за гибкую тонкую талию. Она хотела было что-то сказать, но не успела, лишь издала тихий стон. Умид закрыл ей рот жарким долгим поцелуем. А потом он целовал ее в глаза, в щеки, в шею…
Опомнившись, девушка с трудом отстранилась от него. Отступив на несколько шагов, исподлобья посмотрела на Умида взглядом, полным укоризны. Смущенно потупясь и заворачиваясь в халат, проговорила:
— Ступайте в дом, Умид-ака, папа, наверно, уже встал…
Жанна проводила его в гостиную, где большой стол был с вечера накрыт белой скатертью и уставлен яствами. Она кивком указала Умиду на кресло и, еле слышно проговорив: «Я сейчас вернусь», — вышла.
«Что я наделал? — думал Умид, оставшись наедине. — Если об этом узнает домулла, он меня не только из дому выгонит, в институте видеть не захочет. Никакие объяснения не помогут. Если только она сама не вступится. А станет ли она меня выгораживать? Стоит ей сказать отцу что-нибудь нелестное обо мне — прощайте все надежды!..»
Жанна принесла пиалу и большой фарфоровый чайник. Налила чаю в пиалу, вылила обратно в чайник, несколько раз повторила это, чтобы покрепче заварилось, потом, снова налив чаю на донышко пиалы, протянула Умиду. Все это она проделала молча, не смея поднять на Умида глаз. Движения у нее были медленные, но точные. С ее щек не сходил румянец — видно, все еще была смущена.
