Утром, когда садились завтракать, Умид вынул из саквояжа подарок — небольшой красивый будильник. Вручая его Кошчи-бобо, сказал, что привез специально, чтобы оставить по себе память.
— О человеке помнят по его делам, сынок, — заметил старик. Но подарком был очень доволен. Подносил часы к уху, прислушивался к их тиканью. Поворачивая в руках, рассматривал со всех сторон. Потом поставил на столик сандала и позвал старуху. Она, увидев яркую вещицу с круглым белым оконцем, восхищенно зацокала языком. Старик объяснил ей, что это умные часы — когда ей надо будет вставать, тогда они ее и разбудят. «Теперь ты не проспишь», — смеясь, сказал он. Старуха стала так благодарить Умида, будто он преподнес им не часы, а стельную корову.
— Всегда, как только будете узнавать по этим часам время, вспоминайте, что в Ташкенте проживает парень, который любит вас, словно своих родных, — сказал Умид.
Зашли сыновья хозяина. За завтраком завязалась оживленная беседа. Умид отмстил про себя, что вроде бы пришелся хозяевам по душе. Они не спрашивали у него: «На сколько дней вы приехали сюда?» Такой вопрос был бы неуместным, подобно тому как во время приятной деловой беседы кто-то поглядывает на часы, — это хорошо понимали хозяева. Напротив, по их обхождению заметно было, что они хотят, чтобы он как можно дольше пробыл у них, в кишлаке Тупкайрагач.
Умид заметил привычку Кошчи-бобо зажмуривать крепко глаза, если он говорил что-нибудь важное. Посмеиваясь, он объяснил, что эта привычка у него выработалась на колхозных собраниях. Когда на собраниях Кошчи-бобо брал слово, чтобы выразить какую-то свою обиду или покритиковать кого-то из начальства, то, не желая смотреть на председателя и на членов правления, которые сидели с недовольным видом, крепко зажмуривал глаза. Односельчане знали эту привычку старика, привыкли к ней. Удивлялись только нездешние. И Умиду поначалу это показалось странной и смешной привычкой — жмурить глаза, говоря о недостатках в колхозе или о недостойном поведении кой-кого из руководителей.
После завтрака Кошчи-бобо предложил Умиду пройтись по кишлаку. Небо прояснилось, землю пригревало теплое солнце. От околицы было видно, как с пашен поднимается пар. Там-сям по низинам лежал еще сероватый снег.
— На поле сейчас не ступить, — подосадовал старик.
Заложив руки за спину, он зашагал к колхозным мастерским. Умид едва поспевал за ним.
Под навесом стояли две хлопкоуборочные машины, несколько сеялок. Пять или шесть парней возились возле них, позвякивая ключами. С двоими из них Умид познакомился вчера на тое. Они приветливо кивнули ему, как старому знакомому.
