— Я сказал тому пропессуру, — продолжал он. — Вы узнаете о земле и о растениях по книгам, а мы ведем разговор с самим хлопчатником. Стоим вот этак друг против дружки и разговариваем. Мы говорим — хлопчатник слушает; хлопчатник говорит — мы слушаем. Мне уже восемьдесят лет, из них я семьдесят семь лет прожил среди грядок хлопчатника. Он нас кормит, он нас одевает — как не любить его и не холить, как не болеть за него сердцем?.. Вот я и говорю, земля слаба, из сил выбилась — не осталось в ней для растений ничего пользительного. Когда человек питается абы как, к нему любая хворь цепляется. То же самое и с растениями… Теперешние агрономы что делают? Хотят раскормить землю порошками: развеивают их с самолетов, растворяют в арыках, текущих на поля, рассыпают прямо так… Впервые вилт, помню, появился на участке Нормата. А как ему не появиться? Я прибежал к Нормату, говорю ему: «Эй, мусульманин, распаши эту землю, посей на ней клевер. Увидишь — через два-три года вилта и в помине не будет». Тот мнется. «Потерпим, — толкует. — Посмотрим, что скажут руководители…» Уже десять лет кряду на этих полях сеют хлопок, десять лет кряду мешают в землю лекарства. Вот я сгребаю нынче эту землю в пригоршни, и сердце у меня от боли заходится: не земля, а порошок, что в аптеках продается… Давеча я на собрании, наверно, целый час о том же толковал — да, скорее всего, опять без толку. Надо ж дать и земле отдохнуть… А у нас так повелось, что некоторые товарищи думают — лишь бы план нынешнего хода выполнить. А там — хоть трава не расти. Хлещут плеткой и без того загнанную лошадь, а достигнув конца пути, бросают ее.
— Словом, вы предлагаете севооборот, при котором надо высевать люцерну, да? — уточнил Умид.
— Да! — ответил Кошчи-бобо. — Только люцерну! Посейте люцерну, а через два-три года хлопок, и тогда мы посмотрим, будет вилт-милт или нет.
Старики, поддакивая, согласно закивали.
— Чтобы спасти от болезни другие участки, сжигают зараженный хлопчатник. Оставляют широкие вспаханные прогалины между картами — думают, болезнь через них не перескочит. Смешные! Играют, будто дети. А ветер? А подпочвенные воды? Попробуй-ка им накажи, чтобы не переносили вилта… Сказал я как-то нашему председателю и йигиту-агроному, что это они распространяют вилт. Видите ли, это им не понравилось. Председатель ехидно этак говорит мне: «Кошчи-бобо, вам не стоило бы нервничать попусту, жили бы спокойно в свое удовольствие да на свою пенсию. А об этом есть кому заботиться. Наш агроном хоть и молод, институт закончил. Ему и ответ держать». — «А мне как же? Мне разве не держать ответа? — спрашиваю его. — Я, если хотите, не перед каким-то там начальством отвечаю, а перед собственной совестью. Если начальство и можно порой обвести вокруг пальца, то совесть не проведешь!» А председатель знай твердит свое: «Агроном — ученый человек, знает, что делает». — «Что он ученый — это верно, — говорю ему. — Однако он готовит плов, заглядывая в книгу, а мы можем и без книги приготовить плов. И вы попробуйте его еду и нашу — чья вкусней…»
Саримсак-ходжи был человек неразговорчивый. Слушал только, что говорили другие, и в знак согласия степенно качал головой. Умид объяснил это себе тем, что Саримсак-ходжи был моложе остальных — еще борода не совсем поседела, вот он и давал возможность выговориться аксакалам. Он сидел опустив глаза и только время от времени украдкой смущенно поглядывал на гостя.
Получив пиалу с чаем, Кошчи-бобо обратился к нему, подтолкнув его легонько локтем:
— Скажите-ка, что вы думаете про это…
