— Конечно, нельзя вовсе отказаться от минеральных удобрений, чего настоятельно требуют некоторые особо несговорчивые старики, но надо умело ими пользоваться. Один вид удобрения даст положительный эффект на одной почве и приносит вред на другой. А мы всюду сыплем одно и то же в равных дозах. Нам велят — мы выполняем. Никто не хочет считаться с нашими условиями. Да их и не знают те, кто отдаст распоряжения…
— Стоп, а вы ставили в известность тех, от кого это зависит?
— Пытался, во всяком случае, — неуверенно проговорил агроном, отводя взгляд в сторону.
— Пытались или доказывали?
— А что доказывать, — махнул он рукой безнадежно. — Все равно тебя никто слушать не станет…
— Вот как? А не считаете ли вы, что все исходит от нашей собственной инертности?
— Есть, конечно, и это, — замялся Хидирбай, ставя пиалу на дастархан. Кошчи-бобо, молча слушавший беседу двух специалистов, налил ему чаю. — Если станешь очень уж сопротивляться, себе только беды наживешь… Уж сколько раз твердил я нашему председателю, что надо бы внять советам опытных дехкан. Ведь вилта год от году становится все больше…
Умид пришел к выводу, что председатель колхозного агронома ни в грош не ставит. Не имеет Хидирбай должного авторитета и среди дехкан: не то возраст помеха, не то не внушают доверия его агрономические знания.
После ухода Хидирбая Кошчи-бобо сказал Умиду, что председатель использует агронома больше на побегушках, нежели как специалиста.
Утро выдалось холодное, но солнечное. Земля затвердела. Пока она не успела оттаять, Кошчи-бобо повел Умида за кишлак, чтобы показать ему поля. Упругий ветер пощипывал щеки. Умид застегнул пальто на все пуговицы, шею обмотал шерстяным шарфом. С беспокойством поглядывал он на Кошчи-бобо, размашисто шагающего, заложив руки за спину и выставив вперед клинышек бороды. Полы его халата развевались, ворот расстегнут — будто старик из упрямства подставлял навстречу ледяному ветру раскрасневшуюся, как кожура граната, грудь. С восхищением думал Умид о том, что этот человек с молодости не ведал вовсе, что такое простуда и кашель.
Они перебрались по бревну через сухой арык. Миновали плантацию низкорослой молодой шелковицы и вышли к широкому полю, рябому от наметенного в борозды рассыпчатого снега. Дальше, до самого горизонта, — ни деревца. Кошчи-бобо шел по меже уверенной поступью, как обычно ходит человек, хорошо знающий, куда держит путь. Умид, стараясь не отстать, иногда скакал петушком. Старик неожиданно свернул с межи и направился прямо по кочкам в глубину поля. Наконец остановился и, растопырив пальцы обеих рук, показал на землю у своих ног.
— Вот здесь в нынешнем году весь хлопчатник погиб от вилта, — сказал он. — Прежде на этом поле мы снимали по тридцать два центнера хлопка с гектара. Правда, тогда оно делилось на множество карт, разграниченных межами. Теперь мы все межи сровняли. На таком просторном поле куда сподручнее работать технике. Все бы хорошо, да вот беда — скоро уже десять лет, как мы сеем здесь один только хлопок, ни разу не высевали клевер. Выжали, считай, из этой земли все соки… Хорошо еще, осенью вспахали это поле — за зиму наберется влаги. Но в колхозе есть бригады, где не успели провести пахоту, есть участки, где даже гузапая не убрана… — Кошчи-бобо нагнулся и взял пригоршню земли. — Вот она, земля наша. Похожа на наркомана… Если вы повезете в свое учреждение комочек земли с этого поля и проверите, то увидите, сколько в ней инородных примесей. — Старик уловил недоумение во взгляде Умида и, поразмыслив минутку, пояснил: — Вижу, странно, что я землю сравнил с наркоманом… Человек не замечает, как оказывается во власти этой болезни. Чтобы пребывать в хорошем настроении, такой человек должен с каждым днем все больше и больше принимать терьяка, который издревле считается одним из самых сильных наркотиков. Он уже не может жить без него. Стоит ему на один день лишиться терьяка, он корчится от мук и погибает… Так вот, не нужно растения приучать к терьяку, сынок. Передайте мои слова вашему почтенному наставнику. Скажите, Кошчи-бобо так, мол, сказал…
Пока старик водил своего гостя от одного участка к другому, солнце поднялось высоко и стало пригревать землю. К сапогам стала налипать грязь. Вскоре Умид едва волок ноги — к каждой будто бы привязано по большущей гире. Скользко было, он то и дело балансировал руками, чтобы не упасть. А старик будто бы не замечал, на какие испытания обрек городского человека. Вышагивал легко, как и раньше, и вроде бы даже грязь к его сапогам не прилипала. Он на ходу разговаривал, иногда оборачивался, поджидая Умида.
Наконец выбрались на дорогу. Стеблем гузапаи счистили с сапог грязь. Идти стало легче.
