— Мне есть не хочется, мой властелин. Я вот о чем давненько думаю… Что, если мы этого паренька возьмем к себе в дом? Ведь приютить бездомного — тоже заслуга перед аллахом…
Абиди раздраженно всплеснул руками:
— Слушай, золотце, ты действительно заболела? Или для того меня вызвала, что вдруг посоветоваться решила? Ты же меня оторвала от дела государственной важности!
— Мой гений, пусть ваша работа теперь уже на засасывает вас, как болото. В свое время вы немало сделали для государства. Теперь пусть и другие поишачат. Или вам своего здоровья не жалко? Вы — Салимхан Абиди. Слава впереди вас идет. Теперь уже, хоть в пожилом возрасте, умерьте свой пыл, поживите спокойно, для себя поживите, для семьи. Вон поглядите, люди умирают, не оставив и памяти по себе…
Жена всегда умело пользовалась этими, заранее припасенными словами. Не ошиблась и на этот раз. Муж взял ее руку и, поднеся к губам, проворковал:
— Душенька, ангелочек мой, сейчас прибудут наши старушки, они развлекут тебя. А я должен отправиться в институт. Я на вечер назначил совещание. Некрасиво получится, если все соберутся, а я не явлюсь. Проведу это совещание, будь оно неладно, и скоренько вернусь. Тогда и начну жить, как ты советуешь.
Сунбулхон-ая закрыла глаза и чуть заметно кивнула в знак согласия головой.
Во дворе послышались голоса. В окно Абиди увидел Инагамджана, возглавившего вереницу семенящих за ним родственниц. Как он только вместил их всех в машину? Наверно, привез всех, кого застал дома. Прежде чем подняться на айван, старушки тщательно вытирали ноги. Наконец одна за другой, нашептывая молитвы, зашли в прихожую. У дверей стояла прислуга, держа в руках полотенце, и, здороваясь с каждой, показывала, где они могут помыть руки с душистым мылом. Так велела хозяйка.
— Ах, зачем это, ведь у нас руки чистые, — рассердилась одна из старушек.
— Что поделаешь, если ослушаетесь, меня поругает аяджан, — отвечала прислуга.
Старуха прикоснулась кончиками пальцев к струе под краном, отдернула руку, провела ею по кисейному платку, что был у нее на голове, и ступила в комнату Сунбулхон-ая.
Гости обступили свою красавицу пери, не заметив, как муж ее потихоньку вышел из комнаты. Они принялись расспрашивать больную о ее самочувствии. Сунбулхон-ая привыкла к этим церемониям и терпеливо отвечала на все вопросы родственниц. Прислуга принесла чаю. Старушки погрелись горяченьким, а затем двое тетушек остались сидеть у изголовья Сунбулхон-ая, выкладывая ей городские новости; одна из старушек разожгла гармол, принесенный с собой, дабы его дымом, освященным всемогущей молитвой, изгнать из бедняжки Сунбулхон сатану. Остальные отправились в летнюю кухню, чтобы помочь прислуге кухарить: ведь ужин-то сегодня готовился по их заказам.
Старшей тетушке было уже за семьдесят. Она подсела поближе к любезной сердцу племяннице и, легонько поглаживая ее по плечу, стала рассказывать шелестящим, монотонным голосом поучительные истории из старых книг. Сунбулхон-ая слушала, слушала — и ее стало клонить ко сну…
С заходом солнца зима приободрилась. Сковала лужицы на тротуарах. Швыряла в лицо прохожим что-то мелкое и мокрое — не то дождь, не то снег. Оборачивала луну в свои лохмотья.
Умид с Жанной были в кино. На последнем сеансе. Обратно шли, взявшись за руки. Мимо сновали, подняв воротники, озябшие прохожие. Они попадались навстречу все реже и реже. Желтые фонари отражались на мокром асфальте. Наконец свернули на улицу, где жил домулла, и будто окунулись в чернильницу. Темно и тихо. Только слышно, как крупные капли, падая с крыш и продрогших деревьев, звучно шлепаются на тротуар.
Умид проводил Жанну до самых ворот и пожал ей руку.
— Теперь я могу быть спокоен, дочь моего домуллы никто не умыкнет, — сказал он, посмеиваясь.
— А вы разве получили уже разрешение уйти? — спросила Жанна, не отпуская его руку, и, приподнявшись на цыпочки, нажала кнопку звонка.
— Я вас не совсем понял… — растерялся Умид.
— Что тут непонятного? Вы останетесь у нас. Такова моя воля.
— Что вы… Это невозможно…
— Ничего невозможного в мире не существует.
— Мне будет неловко утром перед вашими родителями.
— Фи, какие пустяки. Скажете, что проводили меня после кино, а я вас оставила. Если хотите, я сама им скажу еще до того, как вы проснетесь. Неужели думаете, мои родители такие же ханжи, как другие?
— Что вы! Я так не думаю.
— Тогда вам не о чем беспокоиться… Вы долго еще будете раздумывать? О боже! — Жанна отступила на шаг и, сомкнув на груди руки, обратила взор к небу. — Никогда бы не подумала, что мужчины бывают так нерешительны! Неужели вам непременно надо пойти в свою избушку на курьих ножках? У нас же полно свободных комнат! Мы выпьем чаю, и все… Или, может, вы допускаете в мыслях что-нибудь еще? А?.. Признавайтесь… — Жанна надменно вскинула голову. За воротами послышались шаркающие шаги. — Ну, как… рискнете?
— Кто там? — донесся сипловатый спросонок голос Рихси-апа.
— Это я, — откликнулась Жанна.
Калитка отворилась. Жанна взяла Умида под руку, словно бы помогая ему переступить через порог.
