Умид не обратил на это внимания. Ему казалось смешным, что из-за какого-то перстня все в доме так переполошились. Видел он прежде на пальце тещи этот перстенек, — ничего особенного. Никогда не задумывался, из чего он сделан. Да какое ему, собственно, дело до этого — украли так украли. Абиди другой купит. Однако он стал замечать, что родители жены стали смотреть на него как-то иначе. Разговаривают как будто нехотя. Стоит ему зайти в комнату, тут же умолкают. «Уж не думают ли они, что я украл?» — промелькнуло в голове Умида…
И неизвестно, чем бы все это закончилось, не найди случайно Салимхан Абиди утерянного перстня. Стал было профессор проволокой прочищать отверстие в раковине, да и извлек оттуда вместе с нитками, клочками волос и грязью золотой перстенек с бриллиантовым глазком. Боясь, что он укатится обратно, Абиди схватил его дрожащими руками и, засеменив в спальню, отдал совсем уже отчаявшейся жене. Строго-настрого наказал ей никому ни слова не говорить о находке.
Жанна вчера только рассказала Умиду об этом, поделилась семейной радостью. Значит, с Инагамджаном она успела поссориться раньше.
«А вдруг этот парень выдумал все, чтобы отомстить Жанне?» Умид подозрительно покосился на шофера. Тот, видать, сам теперь жалел, что проговорился. Словно бы догадавшись, о чем думает Умид, пробубнил себе под нос:
— Не знаю, дружище, правда это или нет… Мне рассказали, а я вам рассказал…
Умид промолчал. Он думал о том, что ссоры между ним и женой в последнее время участились. Иногда они возникали из-за сущих пустяков. То Жанне не нравилось, как Умида постригли в парикмахерской, и она начинала острить по поводу его прически, то намекала на отсутствие у него вкуса, с пренебрежением разглядывая его новый галстук, то вспыхивала как порох, если Умид недостаточно лестно отзывался о какой-нибудь из ее подруг. Обменявшись колкостями, они обычно умолкали…
И все же однажды поссорились всерьез. Помер Абдувахоб-бобо, старик из их махалли, живший неподалеку. Умид часто видел этого белобородого аксакала, сидевшего на приступочке около своей калитки в окружении детворы и молодых парней. Стоило Абдувахобу-бобо выйти со двора и занять свое всегдашнее место, к нему тотчас слеталась махаллинская детвора и просила рассказать сказку. Дед никогда не заставлял себя упрашивать. Сказок тех и дастанов он знал великое множество. А может, сам придумывал перед тем, как выйти погреться на солнышко, — знал ведь, что детвора сбежится…
В тот день махаллинцы должны были проводить Абдувахоба-бобо в последний путь.
Умид надел полосатый халат из бекасама, в котором ему позволялось ходить только по двору, обмотал голову вокруг тюбетейки черным платком и пошел на дженазе — панихиду в честь усопшего.
Мужчины, собравшиеся со всей махалли, несли гроб на кладбище, через каждые несколько шагов сменяя друг друга. Каждому хотелось отдать последнюю дань покойнику…
Умид вернулся, усталый и печальный, когда уже смеркалось. Жанна отворила калитку и тут же набросилась:
— Ты на кого похож в этом обличье? Кто скажет, что ты культурный человек?!
— Но я не мог пойти на дженазе в модном костюме с бабочкой, — опешив, возразил Умид. — И потом, смотря как понимать культуру…
— Культура должна соответствовать времени, в которое мы живем! Ходить на всякие там дженазе — удел стариков и отсталых, темных людей!
Умид усмехнулся:
— А когда мы станем стариками, нас, выходит, некому будет похоронить?..
— Об этом должны заботиться близкие родственники!
— Но есть у нашего народа поговорка: «В дом, где играют той, иди, если пригласили; в дом, где несчастье, ступай без зова». Ее не отсталые и темные люди придумали.
— Сейчас старых обрядов могут придерживаться только отсталые! — выкрикнула Жанна.
— Напрасно ты так думаешь. Сегодня пришли проводить Абдувахоба-бобо и рабочие, среди которых был Герой Социалистического Труда, и учителя, и старые большевики, живущие в нашей махалле, вместе с которыми Абдувахоб-бобо боролся за советскую власть. Кстати, этот человек, когда я его встречал, никогда не забывал справиться о тебе, о здоровье твоих родителей и всегда желал вашей семье благополучия…
— Но ты забыл обо мне! Я просидела одна целых шесть часов!
— Я исполнял свой долг, а при этом на часы не поглядывают…
После такой перепалки они не разговаривали целых четыре дня. Жанна хотела, чтобы он заговорил первый. Наверно, пожаловалась на него родителям. Умид услышал ненароком, как Сунбулхон-ая, которая всегда была с ним так приветлива, говорила навестившей ее родственнице: «Этот сирота без роду без племени желает, чтобы она под башмаком у него была…»
Погрузившись в свои думы, Умид не заметил, как въехали во двор. Инагамджан поставил машину в гараж и ушел.
— Ну и как там, меня никто не спрашивал? — осведомился домулла. Он сидел на диване и просматривал газеты.
— Как же, все справлялись о вашем здоровье. Обеспокоены, что вы часто болеете. — Умид, переодетый в домашний халат и подпоясанный поясным платком с кисточками, сел в кресло и закинул ногу на ногу. Он включил торшер и взял с журнального столика газету.
