Растрачивали убого.
Не на подкасты и аудиокнижки,
Прослушиваемые по дороге,
А на изливание вычурной страсти,
Ругательств, воплей, стенаний.
Вместо пары часов каждодневного счастья
Умных мыслей и знаний.
Не хочет народ добровольно само-
совершенствовать себя ныне,
Но местные власти продолжают упрямо
Пробчатый трафик волынить.
Решили, по-видимому, пока люди
Не «самоусовершатся»,
Никто из них никогда не будет
Заторами заниматься.
И будут пробки тянуться куда-то
За горизонты событий,
И будут звонче людские маты,
Всё злобней и ядовитей.
Зено́н Кити́йский сто́ик был — не повезло:
Пришлось создать стоическую школу.
Жить просто, без семьи — ещё куда ни шло,
А без рабов!.. — Вот где ни по приколу!
Хотя в Афинах древних жизнь таки была
Не хлопотной: вино, гетеры, фиги.
Вино разбавлено; гетерам несть числа;
Фиг до фига. Отсутствовали книги.
Гетер Зенон как стоик не любил,
Вино он сильно разбавлял водою.
А фиг ел много, сколь хватало сил
Себя замучивал он фи́говой едою.
Ел их зелёными и спелыми. Порой
Ехидно звал плоды сии инжиром,
А коль хотел сказать кому, что тот тупой,
То обзывал смоковницею сирой.
Выходит этика Зенона и его
Божественные логосы и фатум —
Всё как бы порожденье фи́гово́,
Зачато в несварении проклятом.
* * *
И волкам, и собакам юным
Выдан был от начала мира
Дар стремленья ко вкусным лунам,
Что подобны головкам сыра.
Их, животных на вид суровых,
Лик луны восхищает очень —
В полнолуние псы готовы
Вторить воем феерии ночи.
На свободе ли волки скачут,
Иль в неволе бряцают цепью —
Все тоскуют они, и плачут,
И дивятся великолепью.
И тоска их, и восхищенье,
И свобода, и несвобода —
Всё теряет своё значенье
В миг, когда велика природа,
В миг, когда кто-то звёздные руны
Рассыпает по ткани мира,
Зажигает вкусные луны,
Что подобны головкам сыра.
* * *
Избавь меня, Господи, от сомнений;
Сделай жизнь мою, Господи, тихой и ровной;
Излечи от терзающих размышлений
О ненужности нашей пустословной.
Дай зренье мне, Господи, да такое,
Чтоб в жизни жестокой и несправедливой,
Узреть проявленье Твое всеблагое
К нам, недостойным и суетливым.
С утра открывая лавку,
Кивая редким прохожим,
Мясник, как писатель Кафка,
Весь чистенький и пригожий.
Он, день начиная рабочий,
Натягивает фартук,
Который отстиран не очень,
Старательно, но без азарта.
И фартук тот неприятен,
Как взгляд на невестку свекрови, —
Разводы от старых пятен
Напоминают о крови.
Но тут ничего не поделать,
Ведь смерть — это часть сюжета.
А фартук — обычная мелочь,
Его ремесла примета.
Мясник целый день в заботах,
Он мясо старательно рубит.
Проделывает работу,
Которую люди не любят.
Потом, выходя в перерыве
На перекур из лавки,
Он выглядит некрасиво,
Как Джек-Потрошитель, не Кафка.
Он курит и струйки дыма
Пускает в пространство туго.
А все, кто проходит мимо,
Обходят его по кругу.
Не то, чтоб какие-то черти
В глазах его строят рожи,
Но будто дыхание смерти
Отталкивает прохожих.
Суров и немногословен,
Как древний шумерский Ма́рдук,
Мясник не стесняется крови
Которой забрызган фартук.
Ведь вечером, закрывая
Пропахшую смертью лавку
Он снова станет, как Кафка…
А кровь? Ну, работа такая.
* * *
Люциферовые тени — в двадцатом,
Сатанинские хвосты — в двадцать первом.
В каждом веке есть всегда годы ада,
Есть у нас, чем раздраконивать нервы.
Не увидим мы отличие счастья
От несчастья, а принцессы — от стервы,
Если только перед вёдро ненастья
Не расскажут, как оно в двадцать первом.
Чтоб описывать чудища, числа нужны и слова:
Восемь ног, восемь рук, восемь крыльев, одна голова.
Если как-то подкрасться, чтоб сверху его обозреть,
Восьмикрылого ангела сумеем в нём разглядеть.
Если ж взгляд на него мы откуда-то снизу бросим,
Он покажется бесом восемьсот восемьдесят восемь.
Слишком часто зависит от точки обзора ответ,
То ли дьявол парит пред нами, то ли дарящий свет.
Лучше забыть о восьминожии и восьмиручии вовсе,
Пусть останется ангелом восемьсот восемьдесят восемь.
В Откровениях сказано, умный да сумеет счесть
Числа зверя, которых не шестьсот шестьдесят шесть.
Бесконечное множество их, но они — просто слова.
Точек зрения тоже много, но есть одна голова.
* * *
Тешусь я мыслью неумной, что мир лихорадит
Лишь по одной причине:
Это в параллельных вселенных негры грабят
Книжные магазины.
Чуть неглиже расшторив,
Посвечивая грудью,
Глядела на сонное море
И даль увлажняла грустью.
Ведь кофе уже наскучил —
Хотелось чего покрепче.
А море плохому учит —
«Давай уж напейся!» шепчет.
Напьюсь, непременно стану
Остатки вечерней грусти
Топить в глубине стакана —
Пока не напьюсь, не отпустит.
* * *
