На ней словно выжгли тавро шизофреника,
Прямо, как ей то казалось, на лбу —
Она вместо мётел летала на вениках,
Чем безусловно раздражала толпу.
К тому же она не пользовалась ступою,
Сделав из неё цветочный горшок.
Беззаботно щерилась улыбкой беззубою,
Чем повергала соседей в шок.
Стала практически доброю феею,
Будучи родом из почтенных Баб Яг.
Это, насколько то разумею я,
Шизофрении и есть верный знак.
Ну, кто подобру и кто поздорову-то
Будет расфеевать знанье своё,
Щедро наколдовывая добро без повода?
А даже если и по поводу. Глупости всё.
Дали метлу, так изволь, как положено,
На Лысую гору на шабаш летать,
Зелье вари, постарайся прохожего
Ивана «Премудрого» в печь запихать.
Нечего Золушкам помощь оказывать —
Строй больше каверз, препоны твори,
Озорничай, разгоняй безобразия
По закоулкам бескрайней земли.
Только она тех советов не слушала,
Веник беря, оставляла метлу,
Летела куда-то… Наверное, к лучшему…
И веник её был подобен крылу.
* * *
С точки зрения бабочек мы бессмертны,
С точки зренья медузы — тверды,
По мненью макак — мы умны безмерно,
А может, наоборот, пусты.
* * *
У судьбы — в её безумной палитре
Неурядиц и щемящей тревоги —
Были Лже-Нерон и Лжедмитрий,
Будут лжемессии, лжебоги.
Те, кто «лже», имеют больше доверья:
Их лапша наваристей каши,
Речь их, что полна лицемерья,
Простодушной истины слаже.
Научившись, впрочем, зёрна от плевел
Отделять без истерии и стонов,
Мы в объятьях наших лжекоролевен,
Вытесняем из себя Лже-Неронов.
Он касался цветущих её ланит
Нежно-трепетными устами,
Он нашёптывал глупости ей: «Лилит,
Я пленён до безумия вами».
Он на шёлковой глади её чела
Всё искал, но — гордясь до блаженства —
Не нашёл ни морщинки, какая б могла
Преуменьшить её совершенство.
Он очей её томных всесильный магнит
Не старался омыть слезами.
Он и сам уже верил, твердя: «Лилит,
Я пленён до безумия вами».
Он пытался запомнить обличье её,
Абрис персей её и чресел,
Чтобы после в мечтаниях, впав в забытьё,
О других уже больше не грезить.
Флёр иных соблазнительниц позабыт,
Мягко гладя её перстами,
Ничего он не помнил, шепча: «Лилит,
Я безумен, безумен вами».
* * *
В былое время тяжело
Поэтам несомненно было:
Нужны им были стол, перо,
Бумага, Болдино, чернила.
А тут с планшетом вышел в лес,
Задумался, открыл редактор
И начал творческий процесс
Прям с пятой сцены в третьем акте.
Экран немного повлажнел
От лёгких завихрений снега,
Пока насвайпить я успел
Четверостиший пять с успехом.
Вот так — без перьев и стола,
Без рюмки в кресле пред камином.
К поэтам техника дошла:
Писать стихи теперь рутина.
* * *
Хмурые, скучные дни ноября…
Небо от края до края
Всё в облаках — ни закат, ни заря
Не восхищают.
Как безотрадно и как тяжело
Осенью павшим в немилость
Видеть ноябрьское ремесло —
Серость и сырость.
* * *
Мир становится всё больше дурацким,
Сколько матом не ругайся надсадно.
Тут не нужно королевству быть Датским,
Чтобы видеть, что в нём что-то неладно.
Бедный Йорик не одарит советом,
Сто Офелий не помянут в молитвах.
Ибо Гамлет, он всегда был с приветом
На дуэлях или в праведных битвах.
Смысл истории про датского принца
В том, что умерли все. Впавши в детство,
Принц какого-то рожна шёл на принцип —
Лучше б занялся своим королевством.
* * *
Сегодня печалилась фея не розами
И бабочками, как обычно —
Она разгрустилась большими стрекозами
О чём-то не фейном, а личном.
Всегда эти феи о ком-то заботятся,
Забыв о себе. И в спешке
То принцы и Золушки ими сводятся,
То — гномы и Белоснежки.
А феям самим бы хотелось в феерии
Из обожанья и страсти,
Облагородившись парфюмерией,
Греховным насытиться счастьем.
Но не положено: феина долюшка
С грехом совместима едва ли.
К тому же, увы, Белоснежки и Золушки
Всех принцев порасхватали.
Вот и кручинится стайкой стрекозною
Она, но, правда, недолго:
Им не положено быть серьёзными
По штату и чувству долга.
Он дышит и радостью, и свежестью у́тра,
Повышая счастье минимум на пол-октавы;
Красит облака амальгамой и перламутром;
Наколдовывает ро́сы на цветы и тра́вы.
Каждой улыбке он присуждает награды
За живость чувств и лёгкую яркость природы;
Разрывает це́пи; находит разные клады;
Указывает в хитрых лабиринтах проходы.
Говорят, что единороги любители радуг,
Кушают их на завтрак в сыром или жареном виде.
Какают то ли бабочками, то ль горстями мармеладок…
Вот чего не знаю, того не знаю. Ибо не видел…
* * *
Жизнь порой принуждает увязывать
Разноголосие в хор.
Есть много таких, кто рвётся показывать
Глубины кроличьих нор.
Нужно ль кому во владения кроличьи?
Многим ведь всё равно —
Не задаются вопросами с горечью,
Имеют ли норы дно?
Их привлекают процессы стремления
Не вверх, а в кроличью глубь,
Синих и красных таблеток вкушение,
Белиберда их и глупь.
Рекомендую, увидите кролика,
Ныряющего в нору́,
Не соблазняйтесь Алисьей буколикой
И плюйте на их игру.
* * *
Время от времени даже Сизиф отдыхает —
Вместо себя в апогей туристического сезона
Фрикам заезжим он милостиво разрешает
Камни ворочать по глади постылого склона.
Сам же при этом расслабленно дышит ветром,
Изредка рвущимся в Та́ртара жаркую бездну;
Смотрит на свору безумцев, что как сколопендры
Ножками и локотками тычутся нелюбезно.
