Остаток дня я пролежала в постели без движения и только слышала, как Кирилл проводил посвежевшего, прибарахлившегося бомжа и ушел куда-то сам. В квартире властвовала тишина и я невольно чувствовала, что она наконец проникает и внутрь меня. Это странное спокойствие было чересчур похоже на затишье перед бурей, так что радоваться ему я вовсе не спешила.
Алиса, похоже, тоже не понимала, что происходит. Я улыбалась, сидела с ней за одной партой, ходила на перемене вместе с ней на перекур, чтобы ей не было скучно, но, как только чувствовала, что рискую остаться с ней наедине на длительное время, тут же выдумывала идиотскую причину и бросалась прочь. Не знаю, почему, но она так и не решилась спросить меня, в чем дело. Наверное, все еще чувствовала вину за свою опасную выходку на трассе.
Сегодня Алисы на парах не было — утром мне пришла смс-ка, что она себя плохо чувствует и останется дома. Еще месяц назад я бы наплевала на пары и рванула к ней домой, проверить степень тяжести внезапной болезни, но сегодня — только отправила дежурное «Поняла. Выздоравливай!» и засунула мобильник подальше в сумку, в надежде, что она не перезвонит.
Не знаю, почему человеку иногда так важно рассказать хоть кому-то, что он чувствует. Все эти дни я ходила почти в полубессознательном состоянии, как больная, невпопад отвечала и не сразу реагировала на звуки, действия и окружающий мир. Все поблекло, потеряло краски. Но никто, кроме Кирилла, не хотел меня слушать. А ему, по понятным причинам, я никогда и ни за что об этом не расскажу.
Я брела по коридору, четко запланировав себе зайти в деканат и узнать насчет новой карточки для стипендии — на днях я, во время очередного приступа суровой задумчивости, засунула ее и напрочь забыла, куда. Остановившись рядом с какой-то аудиторией, чтобы вытащить из сумки документы, я не заметила и едва не сбила с ног эстетичку, Елену Владимировну, которая выходила с пары у Светкиной группы.
— Ой, простите, — я покраснела и принялась собирать разлетевшиеся по коридору бумажки. — Задумалась!
Елена Владимировна сдержанно улыбнулась, принимая из моих рук огромную кипу бумажек — раздаточного материала и листков с контрольными. Я закусила губу, все еще чувствуя себя неловко, и, чтобы загладить вину, решила предложить ей помощь.
— Спасибо, Вика, — ее бледное лицо еще раз осветила улыбка, на этот раз — немного более приветливая. Я удивилась, что она знает мое имя. Все-таки, столько студентов… да и эстетика — просто обычный общий предмет, «сдали и забыли».
Мы вышли из факультета в долгую галерею, соединяющую его с главным корпусом, где находилась кафедра философии. Почему-то идти молча мне было неуютно, и я, кажется, спросила что-то о следующей паре, потом о погоде. Мы поднялись на второй этаж, и эстетичка водрузила на меня всю эту впечатляющую кипу бумаг, пока открывала дверь своего маленького кабинетика.
— Угощайся, — она протянула мне коробку конфет. — И еще раз спасибо, иначе я бы это все в два захода тащила.
— Да, наши мальчики не особо внимательны, — согласилась я. — Не знала, что у вас свой кабинет.
— Что-то я давно не видела Алису, — неожиданно сказала она, усаживаясь в кресло. — Заболела?
Ого! Ее она тоже знает?!
— Ну… да, у нее серьезная простуда, — соврала я. — Вот интересно: а как вы нас запоминаете? Я до сих пор не всех в группе собственной знаю.
Елена Владимировна легким движением откинула со лба золотистый локон.
— Очень трудно не запомнить девушку с фамилией Самаева, если ее отец не сходит со страниц газет. Он ведь собрался баллотироваться в депутаты облсовета, так?
— Вот об этом не в курсе, — я пожала плечами. — Газет не читаю, а об отце Алиса говорит мало.
Здесь было так уютно и тепло, что выходить из этого кабинета и идти домой мне категорически не хотелось. Кажется, Елена Владимировна не желала избавиться от моего общества, так что я присела на край стула и взглянула ей в лицо. Что-то в этой маленькой хрупкой женщине действительно притягивало и располагало, прав был Стас. То ли мягкие черты лица, простоватые, не слишком запоминающиеся, но в общем милые, то ли особенный обволакивающий взгляд светло-серых глаз создавали вокруг нее ауру абсолютной уютности и расслабленности. Мне было приятно сидеть именно здесь, именно сейчас, и есть ее конфеты, будто мы дружили с ней сотню лет.
— Ну вот, а тебя я запомнила благодаря ей и… Стасу, — преподавательница помрачнела. — Как он?
— Так же, — поморщилась я, стараясь изгнать из памяти свой прошлый бесславный визит в больницу. — Врачи ничего не обещают.
Мы помолчали, она взяла со стола ручку и стала бездумно выводить на листочке какие-то узоры. Тут бы мне и уйти, но внезапно я, прежде, чем успела хоть мельком подумать, что делаю, произнесла:
