Все, что происходит со мной последние две недели, — какой-то бредовый сон. Мое существование стало совершенно бессмысленным — я хожу на пары, но ничего не запоминаю, ем, сплю, разговариваю, но больше не чувствую того, что поэт мог бы назвать «вкусом жизни». Только сейчас я по-настоящему стала понимать смысл слов Кирилла — действительно, мой мир замкнулся на Алисе, сузился до невероятных размеров, стал похож на болезненную одержимость. И самое страшное — я не могу никому об этом рассказать. Меня душит смущение и ужас от одной мысли, что кто-то об этом узнает — приоткроет занавеску, подсмотрит в замочную скважину, и вдруг поймет, что представляет сейчас собой сознание и душа Вики Ольшанской. Алиса, Алиса, Алиса. И больше ничего.
Идти домой не хочется. Вообще. Никогда. Видеть обеспокоенное лицо Кирилла, стоять перед ним, почти готовой объяснить, что происходит, но каждый раз отворачиваться и уходить — это выше моих сил. Сколько бы он ни просил поговорить, рассказать все как есть — я не могу и никогда не смогу. Правда убьет его. Скорее всего, убьет и меня тоже. Поэтому я покупаю бутылку вина, иду на берег общажного озера, и сижу там до самой темноты, пока пространство в голове не застилает все такой же осенний туман, что кружит над водой, и я не чувствую наконец желанного облегчения.
Я не могу описать свои чувства к Алисе никаким иным словом, кроме как «вожделение». Во мне нет ни теплоты, ни доверия, ни радости от встречи с ней — ничего из того, что должно сопровождать обычную, нормальную любовь к другому человеку. Да и как, скажите на милость, можно любить кого-то своего пола?! Это не укладывается в голове. Точно так, как и болезненная, липкая тяга к ней, желание прикоснуться, вдохнуть ее запах, поцеловать ее снова. Это ужасно. От этого хочется плакать, биться в истерике, разгромить полгорода, но в итоге ты просто пьешь вино на берегу, каждый день, чтобы хоть на несколько минут избавиться от ощущения висящей над твоей шеей гильотины.
