Сон, обыкновенно приходящий вместе с командой «отбой», в этот вечер задерживался. Дисплей часов на прикроватной тумбочке высвечивал уже 23:50, а Глеб все лежал, глядя в потолок, и думал. Думал о разном: о своем звене, оставшемся в Актау; о Гипербазисе; о гражданских с их странностями; о том, как много еще не видел; об остальных двадцати трех номерах; и, конечно же, о Старшем Брате. Образ могучего Талоса настолько плотно засел в мозгу, что любые мысли рано или поздно возвращались к «ходячему танку». И когда усталость наконец-то взяла верх над впечатлениями, Глеб погрузился в сладкие грезы. Там он снова был в армии. На передовой. Шел по выжженной черной земле, плечом к плечу с закованными в броню великанами. Слышал, как хрустят под их пятой кости испепеленных врагов. Полной грудью вдыхал чудный запах напалма, гексогена, пороха и горелого человеческого мяса. Шипела «Плазма», заливая истерзанный блиндаж огнесмесью, выли «Фениксы» Палачей, с чудовищной скоростью пожирая боекомплект в заплечных ранцах, ухала далеко позади артиллерия, сотрясали все вокруг орудийные залпы «Циклонов», рвались снаряды, комья земли и пепел летели в лицо… А он шагал в полный рост, с улыбкой. Он был счастлив.
– Хватит спать! У нас полно работы!
Глеб открыл глаза и, увидев сияющее лицо Прохнова, с горечью подумал, что армейское и гражданское счастье несовместимы, даже взаимоисключающи. На часах светилось 5:51.
– Побудка только через тридцать девять минут, – проворчал он, спуская ноги на холодный кафель.
– Побудка? – спросил Георгий Андреевич. – Нет, сынок, это – начало новой жизни! Взгляни! – сунул он ворох распечаток под нос Глебу, но тут же спохватился и забрал. – Впрочем… Не важно. Нас ждут великие дела, юноша! Одевайся. Пора познакомить тебя с новым телом.
– Что?
Вдаваться в подробности Прохнов не стал, хоть и видно было, как его распирает, будто мальчишку, желающего похвастать невиданным артефактом. Он схватил Глеба за локоть и потащил в сторону лифта, где нажал кнопку 6 – этажа кибернетики – и еще шире расплылся в улыбке, приподнимаясь-опускаясь на носочках.
– Да в чем дело? – попытался прояснить ситуацию Глеб, не на шутку обеспокоенный столь странным поведением убеленного сединами профессора.
– Сейчас все увидишь, – отозвался тот и, ткнув пальцем в одну из великого множества табличных сумм на распечатке, экспрессивно взмахнул рукой. – Невероятно! Это прорыв! Магде, Магде… Твоя мать – гений! Черт возьми! Настоящий гений!
– Как скажете.
– За мной, – позвал Прохнов, возбужденно шагая к бронированной двери без табличек, охраняемой двумя автоматчиками, и хлопая по карманам в поисках пропуска. – Черт! Да где же он? Ага! – протянул он охране извлеченную из недр синего халата карточку, после чего, не дожидаясь указаний, приложился к сканеру сетчатки глаза и плюнул в слюноприемник анализатора ДНК.
Глеб, дождавшись своей очереди, проделал то же самое.
Наконец тяжеленная дверь, шипя гидроцилиндрами, сдвинулась внутрь и отъехала. За ней оказалось просторное, блестящее текстурированной сталью и слегка пахнущее машинным маслом помещение с идущими прямо по полу рельсами и множеством стоящих вдоль стен аппаратов, чьи очертания смутно угадывались под непрозрачным полиэтиленом.
– Что это? – спросил Глеб, когда запирающие штыри клацнули за спиной.
– Это, – вздохнул Прохнов, – склад несбывшихся надежд. Морг проекта «Композит».
Глеб снова принюхался, но ничего, кроме уже распознанного масла, не почуял.
– Морг?
– Да. Мертвецы, – профессор обвел жестом странные предметы под чехлами. – Видишь, сколько? По ним можно отслеживать летопись нашего проекта. Семнадцать лет. Год за годом. Неудача за неудачей, – он подошел к ближайшему и стянул полиэтилен. – Это первый.
Под чехлом оказалась металлическая конструкция, напоминающая очертаниями человеческое тело, точнее, его каркас.
