Она хотела продолжать, но Хульдбранд, охваченный волнением и любовью, обнял ее и перенес обратно на берег. И только здесь, обливаясь слезами и целуя ее, он поклялся никогда не покидать свою прелестную жену и твердил, что он счастливее, чем греческий ваятель Пигмалион, которому госпожа Венера оживила его мраморную статую [
Когда на следующее утро Хульдбранд проснулся, его прекрасной подруги уже не было рядом с ним; и вновь ему пришла на ум неотвязная мысль, что весь его брак и сама прелестная Ундина – всего лишь мираж и мимолетная игра воображения. Но тут она сама вошла в горницу, поцеловала его и, присев на постель, молвила. – Я выходила так рано поглядеть, сдержал ли дядя слово. Все потоки и ручьи уже вернулись в старое русло, и сам он, как и прежде, уединенно и задумчиво струит сквозь лес свои воды. Его друзья в воздухе и в воде тоже утихомирились, все в этих краях успокоилось, пошло своим чередом, и ты можешь посуху вернуться домой когда захочешь.
Хульдбранду вновь показалось, что он грезит наяву – так трудно ему было свыкнуться с мыслью о диковинной родне своей жены. Однако он и виду не подал, а невыразимая прелесть молодой женщины вскоре успокоила все недобрые его предчувствия. Когда короткое время спустя он стоял с ней у входа в дом, озирая зеленеющую косу с ее четко обозначенными водой границами, ему стало вдруг так хорошо, в этой колыбели его любви, что у него вырвалось:
– А зачем нам уезжать сегодня? Едва ли в том большом мире нас ждут более радостные дни, чем те, что провели мы здесь, в этом укромном, защищенном тайнике. Давай же проводим здесь еще дважды, трижды закат солнца.
– Как повелит мой господин, – с ласковой покорностью отвечала Ундина. – Вот только старики – им и так будет больно расставаться со мной, а тут, когда они почувствуют во мне преданную душу, почувствуют, как искренне я научилась теперь любить и чтить их, они, пожалуй, все глаза себе выплачут с горя. Сейчас еще моя кротость и благонравие для них – все равно, что гладь озера, пока недвижен воздух, – ведь так оно со мной всегда бывало. И какое-нибудь деревце или цветок они полюбят так же легко, как полюбили меня. Что будет, если они узнают это новое, обретенное мной любящее сердце, в ту самую минуту, когда должны будут навеки утратить его на этой земле? А смогу ли я утаить его от них, если мы останемся здесь?
Хульдбранд не мог не согласиться с ней; он отправился к старикам и сообщил, что они уезжают в сей же час. Священник вызвался сопровождать молодую чету, вместе с рыцарем они помогли Ундине сесть на коня и не мешкая долее двинулись в сторону леса по высохшему руслу лесного ручья. Ундина беззвучно, но горько плакала, старики провожали ее громкими причитаниями. Казалось, они только сейчас начали понимать, что они теряют в лице своей приемной дочери.
В молчании три путника вступили под густую тень леса. Красивое это было зрелище: на фоне зеленой листвы – прекрасная женщина на чистокровном, нарядно убранном коне, а по бокам ее чинно шествовали почтенный пастырь в белом орденском одеянии и цветущий молодой рыцарь в яркой одежде, опоясанный сверкающим мечом. Хульдбранд не сводил глаз со своей красавицы-жены. Ундина, отерев слезы, не сводила глаз с него, и вскоре между ними завязалась безмолвная, беззвучная беседа, в которой говорят только взгляды и знаки.
И лишь немного погодя они очнулись, внезапно услыхав негромкий разговор священника с четвертым спутником, который успел незаметно присоединиться к ним. На нем было длинное белое одеяние, почти такое же, как облачение священника, только на лицо был низко надвинут капюшон, и все это струилось и развевалось широкими складками, так что ему ежеминутно приходилось подбирать полы одежды и перекидывать их через руку или как-либо иначе управляться с ними; впрочем, это ничуть не стесняло его при ходьбе. Молодые заметили его как раз в ту минуту, когда он говорил:
