Унэлдок полностью

Чита достала из рукава платок и стала аккуратно промакивать ссадину на его скуле.

— Ты просто не привык ещё. Пойдём в общежитие. У меня там перекись есть. Рану обработать надо.

Ему хотелось обнять её крепко-крепко и разрыдаться, хотелось залепить ей пощёчину и обозвать самыми паскудными словами, хотелось целовать и целовать её огорчённое лицо: глаза, нос, губы, щёки. Хотелось умереть, чтобы ничего больше не чувствовать и не бояться.

— Пойдём, — мягко потянула она его за руку.

Он послушно двинулся за ней.

На ноге Читы чернела широкая неудобная лента обычного тюремного браслета. Точно такой же браслет обхватывал и Славкину лодыжку под штаниной. С этого момента и он, и она перестали быть никем. Рабство — это тоже статус, пусть и страшный по определению. Но статус этот сделал их ближе друг к другу. И они оба чувствовали это, молча шагая по шахматной дорожке, ведущей их в общее завтра.

Провинциальная запущенность Новой Ладоги удручала. Перекорёженные дороги, грязные облезлые домишки, многие из которых давно пустуют, разномастные щербатые заборы и за ними, словно доисторические чудовища, забытые всеми в своих неухоженных вольерах, заросшие травой серые расшатанные сараи. Город низкий, неопрятный, как давно не мытая тарелка с размазанными по ней объедками. Единственное более-менее обустроенное место в городке — проспект Петра Первого, вдоль которого расположились все основные административные здания, включая старинный особняк, в котором разместилось земское управление МГБ.

Группа майора Каши заседала в парадном зале с живописным видом на реку Волхов.

Точки-стрелочки, циферки-буковки и хриплое «стоп-поехали», «стоп-поехали». От долгого неподвижного сидения перед мерцающим монитором у Сомова щипало глаза.

— Поехали!

Стрелка-маркер, обозначающая Олега Владимировича Григорьева, бывшего главу Департамента земельных отношений Столыпинского уезда, поползла по Красному тракту города Шлиссельбург в сторону Преображенского кладбища.

— Стоп! Третий и пятый маркеры!

— Есть третий-пятый!

— Поехали!

— Стоп! Маркер девять!

— Скорость большая, господин капитан, это машина.

— Всё равно. Может, водитель чего-то заметил. Отметь!

— Есть номер девять!

— Поехали!

Синяя стрелка свернула с дороги и поплыла над зелёными кладбищенскими кущами по направлению к Неве. Майор Каша, капитан Сомов и прочие сотрудники следственной группы напряжённо наблюдали, как разжалованный чиновник Олег Григорьев движется навстречу со своей смертью.

Маркер уткнулся в неровный край береговой линии и замер.

— Стоп. Приехали.

Там, среди старинных заброшенных могил, его и обнаружили. Григорьева бы ещё долго не нашли, но Система отреагировала на слишком долго остававшийся неподвижным маркер.

На соседнем мониторе по кругу менялись кадры с места убийства. Крупным планом лицо с жёлтым пергаментным носом и залитой чёрной кровью глазницей. Вывернутая за спину рука с массивным обручальным кольцом. Подошвы дорогих ботинок с клеймом фабрики «Витязь». Добротный тёмно-синий костюм. Обычные граждане таких не носят, если, правда, перед этим они не стояли на ступеньку выше по социальной лестнице. Предметы, что были найдены в карманах убитого, разложены на серой потрескавшейся могильной плите: серебряный портсигар, золотая зажигалка, связка ключей, пилочка для ногтей, носовой платок.

На потемневшем граните могильной плиты, возле которой лежал труп, едва читалось: «Здѣсь покоится прахъ графини Вильгельмины Казѣмировны Штохъ. Род. 28 августа 1833. Скон. 13 декабря 1871». Рядом ещё одна плита: «Штабсъ капитанъ Александръ Петровичъ Чадовъ. На 36 году отъ роду. Палъ геройскою смертью на полѣ брани подъ г. Сувалки 1914».

Уже давно на Преображенском кладбище Шлиссельбурга никого не хоронят, поэтому и навещать могилы сюда практически никто не приходит. Это было старое заброшенное кладбище, а та его часть, что тянулась вдоль невского берега, так и вовсе относилась ко временам старой монархии. Убийца выбрал очень удачное место для рандеву со своей жертвой. Во всех смыслах удачное.

— Амба! — встал, потягиваясь, Каша. — Давайте перерыв.

— А отход просмотреть? — Сомов потёр покрасневшие веки. — Вариантов-то не так много. С одной стороны дорога, с другой — Нева, с третьей — протока. А с четвёртой очистные, там…

— Просматривай, — поморщился майор. — Я уже не в состоянии, в глазах рябит.

И, прихватив с тумбочки кружку, вышел из зала.

Началась отработка свидетелей, которые могли видеть преступника, уходящего с места убийства.

— Стоп! Маркер два.

— Есть второй!

— Поехали!..

На смену изнуряющим рабочим дням приходили ночи. Бессонные ночи, что давят, душат, заполняют неизбывной тревогой каждую клеточку сознания. До мышечных корчей, до тошноты. От бессилия, от невозможности что-то предпринять, чтобы узнать, что же случилось с Настей.

Уже несколько раз Сомов пытался связаться с Бурцевым, но всякий раз секретарь-адъютант бесстрастным голосом сообщал, что генерал занят, а для него, капитана Сомова, никаких сообщений нет.